На главную страницу движения "В защиту детства"
Исследования

ЛИТЕРАТУРА МЕСТНОГО ЗНАЧЕНИЯ.

С.В. Багоцкий

I.

На уроках литературы юношество изучает произведения писателей, которые, иногда при жизни, а иногда только после смерти, стали широко известными. Однако литература вовсе не ограничивается относительно узким кругом широко известных профессиональных писателей. Существует поистине бездонное море народного творчества, приобретающее зачастую антиправтельственный характер. Существует огромная армия графоманов, которые, несмотря на полное отсутствие способностей, верой и правдой служат Музе. И, наконец, существует много талантливых людей, чьи произведения остаются совершенно неизвестными за пределами узкого круга.

Литература, которую мы знаем – это небольшая надводная часть гигантского айсберга, непрерывно подпитываемая подводными этажами. Каждый великий писатель когда-то был графоманом, хотя, разумеется, далеко не каждый графоман способен стать великим писателем.

Можно ли увидеть эти «подводные этажи» литературы. Вполне. Особенно если Вы живете вдали от столиц. Для этого нужно пойти в библиотеку своего райцентра и заказать подшивку районной газеты за последние несколько лет. После чего подробно ознакомиться с произведениями, публикуемые на ее «Литературной страничке».

Думаю, что преподаватель литературы, работающий в небольшом городке, поступит разумно, если не пожалеет нескольких уроков на то, чтобы познакомить учащихся с творчеством «наших земляков». Реальное знакомство с этим творчеством позволит юношеству понять, что культурная жизнь бьет ключом не только в столицах, и что трижды неправ герой известного стихотворения А. Башлачева, заявивший поэту:

А здесь чего? Здесь только пьют.

Мечи для них бисеры.

Здесь даже бабы не дают,

Сплошной духовный неуют,

Коты, как кошки, серы.

Здесь нет седла, один хомут.

Поговорить – да не с кем.

Ты зря приехал. Не поймут.

Не то что там - на Невском.

В течении многих лет мне приходилось бывать по служебной надобности в Академгородке под Серпуховым. Закончив служебные дела, я приступал к наиболее приятной части своего времяпрепровождения – шел в местную библиотеку, брал подшивку серпуховской районной газеты «Коммунист» и наслаждался творчеством местных литераторов, входивших в литературное объединение «Серпейка» и публиковавших свои сочинения на страницах газеты.       

По понятным для читателя причинам газеты «Коммунист» давно уже нет. Вместо нее выходят две новые газеты, одна демократическая, другая патриотическая. Разошлись по этим газетам и члены литобъединения. Патриоты и демократы, как водится, грызутся, помещая на газетных страницах эпиграммы друг на друга. Например:

Врач, и пишет славно,

В медицинском вкусе.

Перед каждой датой

Клизму ставит Музе.

Но в эпоху застоя местные литераторы жили дружно. Ссоры между ними носили исключительно творческий характер, тем более, что делить между собой им было нечего: серпуховские литераторы занимались литературой на общественных началах и нигде кроме районной газеты не публиковались. Ни славу, ни материальные блага они между собой не делили.

Перейдем к портретам серпуховских литераторов. Их несомненным лидером был Николай Павлович Дубинкин (1951-1993). За свою жизнь Н.П. Дубинкин переменил множество профессий; одно время даже являлся секретарем газеты «Коммунист», откуда был уволен за неуживчивый характер. Но всегда поэзия была его главной любовью. В первую очередь – лиричесая поэзия.

        *  *  *

Одноэтажный город.

Вечер. Сугробов слитки.

Дом ее на пригорке,

Ждущая тень калитки.

Смолкшие полудети

Длили почти свидание...

Свежий повеял ветер

И затаил дыхание.

Словно бы с паутинок

Снизываясь, снижались

Тысячи звезд-снежинок

Редкие, приземлялись,

Полнили освещенность

Искорками живыми,

Чуть щекотали щеки,

Рея между двоими...

Руки собрав ей лодкой

Грянул он, и смущенно

Губы прижал неловко

К варежке проснеженной.

Вспыхнула зорькой алой,

Как из души взглянула,

Руку его поймала

И поцелуй вернула...

 

Планета их врозь раскружила...

По крайности, у него.

Немало хорошего было,

Да лучшего – ничего...

 

             *  *  *

Дом соседний жмурит огоньки,

Свет ночной глянцует кромки крыш.

Поездов далекие гудки...

«Мама, сказку!», - требует малыш.        

 

«Жил да был...» - и сказка настает.

В ней бессилен темный властелин,

В ней герою доброму почет...

Потихоньку засыпает сын.

 

Замечтавшись, рядышком сидит,

Будто вновь молоденькая мать.

Юный месяц в комнаты глядит,

Их двоих пытаясь отыскать.

 

Проступив сквозь гулкий звездный рой,

Корабельная мерцает снасть...

Спит малыш, не зная, что порой

Взрослым в сказку хочется попасть.

 

        *  *  *

Не знаю к стыду своему, -

Вороны. А может, грачи

По небу несут кутерьму,

Всегда беспощано ничьи.

 

С былинной Соборной горы

Гляжу я на отчий удел.

Мне здесь улыбались дворы,

И волос мой здесь поредел.

 

Вот там жухарили друзья –

От юности навеселе.

Поляна застрпоена вся,

И всяк уже сам по себе.

 

Вот там под рябиной в саду

Я первую поцеловал.

Той Нади теперь не найду,

Не высвищу давний сигнал.

 

Ничей заплутавшийся мир

Бесчувственно добр и жесток.

Ты каждый сегодняшний миг

Цени, как последний глоток.

 

А птицам кружить и кружить

И терпкую память дарить.

О том, что не хочется жить,

О том, что так хочется жить

Зачем и кому говорить?

 

        *   *   *

Вера Петровна, а помните

Славика Огонька?

Как же не помнить, полноте,

Рыжего весельчака!

 

Вы еще с ним в Испанию

Пробовали бежать!

В Тульской сторонке парню

Выпало вечно лежать!

 

Вера Петровна, а помните

Игоря Толстяка?

Как же не помнить, полноте,

Лучшего ученика!

 

Кажется, называли

Его вы грузовиком?

Рядом почти воевали:

Умер от ран пд Орлом!

 

Вера Петровна, а помните

Оську Бондарчука?

Как же не помнить, полноте,

Первого озорника!

 

Подпольщиком был в Полтаве,

С задания не пришел...

Страшно его пытали.

Он хорошо себя вел!

 

Ну что ж, до свиданья, Гриша.

Я вижу, протезы жмут?

Стараюсь стучать потише –

Уроки уже идут.

 

Да будут во всяком прочем

Годы твои без кручин.

А костылями – не громко,

Не тихо, а просто прочно

Во время любых уроков –

Прочно, родной, стучи!

Литератор номер два – Виталий Помазов. До конца 1980-х годов он работал мастером теплосетей. А еще раньше был студентом исторического факультета Горьковского университета. Но университет не окончил, ибо был осужден по политическому делу и несколько лет находился в заключении.

С конца 1980-х годов Виталий Помазов – лидер серпуховских демократов и главный редактор вновь созданной демократической газеты «Совет». Выдвигался кандидатом в Верховный Совет России и набрал на выборах 49% голосов, лишь немного уступив своему сопернику – директору фабрики Юрию Гехту.

В дальнейшем В. Помазов, судя по его стихам, разочаровался в наступивших переменах.

Любимый жанр В. Помазова – поэтические миниатюры в японском стиле:

     *  *  *

Грустью воспоминаний

Наполнил пустую комнату

Крохотный ландыш

В стакане.

 

     *  *  *

Переплелись крнями над оврагом

Сосна и ясень,

Но гордо

Их вершины отдалились.

 

     *  *  *

Через межу две яблони

Друг к другу

Таясь, протягивают руки

Сквозь осуждающий репейник.

 

     *  *  *

Выпускницей

В стае первоклашек

Плачет лилия

В букете васильков.

 

     *  *  *

Два облака –

Два белых лепестка...

В уездных

Деревянных городках,

Наверно, отцветают вишни.

 

     *  *  *

Тихо смеется

Июньская ночь-белянка,

Уткнувшись лицом в сирень.

 

     *  *  *

Так и умрем?

- Неправда, -

Ласково шепчет кленок,

На цыпочках встав

За оградой.

 

    *  *  *

В парке

Красный лист мне

Уступил дорогу.

Осень,

Как тебя благодарить?

 

   *  *  *

В сумерках читаю книгу,

Оставленную девушкой.

Сначала скучной кажется книга,

А потом и девушка.

 

     *  *  *

«Да» иль «Нет» говорил я раньше.

Теперь говорю:

«Не знаю...»

 

    *  *  *

Не ум, не труд,

Раскаянье и стыд

Подняли с четверенек

Человека.

 

Впрочем, В. Помазов пишет стихи не только в японском стиле:

           ДОМОВОЙ.

В коробках спят игрушки,

В кроватках дети спят,

Упрятан по подушкой

И тает шоколад.

Чу, скрипнул дверью где-то,

Со свечкой восковой

По скользкому паркету

Шагает Домовой.  

Откашлялся, зевает,

Прикрыв ладонью рот,

И что-то напевает:

«Маэстро» иль «Фокстрот».

Посматривая в щелку

Насколько сны крепки,

На миг включает елку –

Цветные огоньки.

Включает телевизор,

Но пуст, увы, экран.

Коря себя «Подлиза!»

Подкручивает кран.

Хап – лапкою мохнатой

Из хлебницы сухарь.

«Какие ждут нас даты?» -

Листает календарь.

Вздремнув между щкафами,   

Мохнат, смешон и мал,

Он мелкими шажками

Спускается в подвал –

К себе, на трубы, в угол.

Кряхтит: «Радикулит!..»

А в топке черный уголь

Жар-птицею горит.

 

             *  *  *

Сумерки в районном городке,

Тает дым ботвы на огородах.

И слышны далеко по реке

Лопасти последних пароходов.

На веранде в кринке молоко,

Дом пропах укропом и ранетом,

Чуть тревожно, грусто, но легко

И цикада отпевает лето.

 

И, наверное, нужно привести еще одно стихотворение В. Помазова, написанное существенно позже – в середине 1990-х годов.

ПАМЯТИ Н.П. ДУБИНКИНА.

Я переехал в твой район.

Теперь из моего окошка

Мне виден твой панельный дом,

За ним – цветущая картошка. 

 

Твоя родимая окраина

Прости, не так уж мне мила.

Нигде в России нет хозяина,

Но здесь совсем плохи дела.

 

Повсюду мусорные кучи,

Из них по берегам реки

Друг перед другом злей и круче

Выпячиваются особняки.

 

Пылит, подпрыгывая, мимо

«Икарус» желтый в Протвино,

На перекрестке пантомима:

Глухонемой берет вино.

 

Нехватки в этом, милый Коля

Здесь нет: бери и выбирай,

Но прежней радости застолье

Уже не брызнет через край.

 

Тебя я помню и без даты:

Заходишь (как бы был толпой)

Чудной, взъерошенный, поддатый,

Но больше всех других живой.

 

И вот уж тренькает гитара

И, чуть картавя, ты поешь,

В редакции портрет твой старый

Похож и вовсе не похож.

 

Ходии б мы друг к другу в гости,

Крестил бы сына моего...

На сердце времени короста

И невермора ничего.

Лариса Куприяшина даже в районной газете печаталась очень мало. Тем не менее, каждая ее публикация была незабываемой.

        *   *   *

За тобой просвечивают звезды,

Ты сидишь у самого окна.

Знаю, в этот вечер ты одна.

Я приду к тебе. Еще не поздо.

Я приду сквозь шорохи листвы,

Я войду неслышно и нежданно

Из дождя, из серого тумана,

Из ночной холодной синевы.

Стану вдруг теплом и тишиной,

Серебром луны в твоей ладони.

Буду я молиться, как Мадонне,

Тайны поверять тебе одной.

Что мне Жизнь, века и времена?

Что мне мир, и в этом мире кто-то?

Быть с тобой. И только. И всего-то.

Подожди немного у окна.

 

      *  *  *

Как заманчиво звезды светятся!

На колени забрался сын.

«Покажи Большую Медведицу!» -

Важным голосом попросил.

Объясняю звездный порядок.

Интересно и мне самой.

«Две Медведицы в небе рядом?!» -

Удивляется мальчик мой.

Нынче, ночью этой морозной,

Нарушая давний запрет,

Подошла Медведица звездная

К Малой. Может быть, обогреть?

Приласкать и погладить лапой,

И за тысячи звездных лет

Уберечь ее, косолапую,

От хвостатых и злых комет?

Как заманчиво звезды светятся!

Там, среди небесных дорог,

Глупой, маленькой, звездной Медведице

Захотелось свернуться в клубок

И заснуть под напев метели,

Как в лесу медвежата спят...

С черной шерсти звезды летели,

Было чудо: зимой – звездопад.

И действительно, приезжая в Серпуховский район, видишь, что небо здесь совершенно не такое, как в Москве. Гораздо мельче пыли и все краски намного ярче.

Снежинками в высоком пламени

Пропали звезды на рассвете,

писал в своем стихотворении сотрудник Серпуховского краеведческого музея Виктор Кобченко. Многие его стихотворения держатся на 1-2 ключевых фразах, которые остаются в памяти навсегда.

           *  *  *

Скромное платье на выцветшем фото

Накрепко слилось с фоном.

Точно такое же фото на фронт

С парнем ушло эшелоном.

Тонкие брови ровной дугой,

Чуткие губы неплотны.

Звал он негромко «родной», «дорогой»

Вас в сорок грозные годы.

КОСЫ СВОБОДНО УПАЛИ НА ГРУДЬ,

ОЧИ СПОКОЙСТВИЯ ПОЛНЫ.

РАЗ ПОСМОТРИ – И ВСЮ ЖИЗНЬ НЕ ЗАБУДЬ;

ПУЛЮ ПРИМИ – И ПОМНИ!

Хочется привести еще два стихотворения, посвященных Великой Отечественной войне.

               О. Евгеньев

          СЕЛЬСКИЙ ОБЕЛИСК.

Дождь прошел. Погасли молний нити.

Гром грохочет где-то за рекой.

И встают солдаты на граните

В свой последний поименный строй.     

 

Александров...

                   Бесфамильный...

                                       Волков...

Сорок первый. Каждый жив-здоров.

Тридцать шесть ушло их из поселка,

А в поселке двадцать пять дворов.

 

Погорелов...

                     Иволгин...

                                    Курбатов...

Утро. Пограничная река.

Танков пять. По одному на брата,

А верней сказать, на земляка.

 

Кабушкин...

                Сорокин...

                             Горехватов...

Сорок первый. За спиной Москва.

И глотают русские солдаты

То ли кровь, то ль отчие слова...

 

Нилин...

             Нилин...

                          Нилин...

Трое рядом.

Сорок первый. Курская дуга.

Братья в танке, пламенем объятом,

Катятся тараном на врага.

 

Александров...

                         Иволгин...

                                          Курбатов...

Подросли сироты во дворах.

И ушли вихрастые солдаты

Тихим строем в тесных сапогах.

 

Александров...

                        Александров...

                                                  Кашин...  

Сорок пятый. Май. Чужая речь.

И решай в последней рукопашной:

То ли совесть. То ль себя сберечь.

 

Гром утих. Читаю снова, снова

Тридцать шесть фамилий земляков.

Над поселком радуги подкова,

А в поселке двадцать пять дворов.

 

            Б. Серман

            ПАМЯТНИК.

Матери Героя Советского Союза

Олега Степанова Марии Яковлевне.

В скверике бронзовый замер солдат,

Совсем еще мальчик на постаменте.

Мимо машины куда-то спешат,

Играют в скверике дети.

Живые цветы у солдатских сапог,

Омытый дождями мрамор.

Женщина. Губы шепчут: «Сынок...»

И слышится женщине: «Мама...»

Ограниченный объем статьи не дает возможности познакомить читателя со стихами других членов литобъединения «Серпейка». Можно лишь упомянуть фамилии: В. Васин, И. Кузьминых, А. Курбакова, В. Матвеев, В.Настина, Ю. Нефедов, В. Ружанский, К. Саранчин и другие.

В творениях членов Серпейки наглядно видно единство стиля, позволяющее говорить о сложившейся литературной традиции. Стихи очень добрые и домашние. Начисто отсутствует агрессивность. В конце 1980-х годов она, правда, появляется; надеюсь, что не надолго. Мир прекрасен, хотя и бывает трагичным. А человек, увы, смертен. И поэтому красота жизни, красота человеческих отношений особенно ценны. Такой вывод закономерно возникает после чтения стихов серпуховских поэтов.

Насколько мне известно, стихи членов «Серпейки» за пределами Серпухова не печатались. Хотя многие из них могут послужить украшением самого толстого столичного журнала. И Серпухов вряд ли представляет исключение. Думаю, что самое поверхностное знакомство с подшивками многих районных газет покажет, сколь мощный творческий потенциал накоплен в разных концах нашей страны. Издать всех талантливых писателей и поэтов достойными их тиражами в центральных издательствах физически невозможно. Большинство таких литераторов навсегда останутся «классиками районного значения». Но, тем не менее, очень хочется, чтобы юношество знало творчество своих земляков и гордилось ими. Учитель литературы может и должен позаботиться об этом.

II.

В предыдущей статье шел разговор о творчестве поэтов из города Серпухова. А теперь мы перенесемся на 80 км к юго-востоку в крупный промышленный центр Новомосковск.

Этот город возник в начале 1930-х годов в связи со строительством огромного по тем временам, самого крупного в Европе Химического комбината. Комбинат был настолько велик, что поселок Бобрики, где началось грандиозное строительство, получило в народе название Новой Москвы. В день пуска комбината поселок Бобрики стал городом Сталиногорском. А в 1961 году вспомнили народное название и Сталиногорск переименовали в Новомосковск.

На здании редакции новомосковской городской газеты висит мемориальная доска, рассказывающая о том, что в 1940-е года здесь работал выдающийся советский поэт Ярослав Васильевич Смеляков.

Есть поэты города и поэты деревни. Ярослав Смеляков был, по-видимому, единственным в нашей стране поэтом рабочего поселка. И поэтому годы сталиногорской ссылки не стали для него потерянными. Местные жители были для Смелякова близки и интересны. Где-то здесь он увидел «Принцессу в коротеньком платье, с короной дождя в волосах», по сталиногорским улицам ходила хорошая девочка Лида и дочь начальника шахты. Все они остались в стихах Смелякова.

Ярослава Васильевича в городе любили. Как-то мне пришлось разговаривать с одной местной старушкой. Про поэта она рассказывала со слезами на глазах.

А еще раньше, в 1930-е годы, в Сталиногорске работал Николай Дементьев (1907-1935), вошедший в историю советской литературы поэмой «Мать» и полемикой в стихах с Эдуардом Багрицким.  Эдуард Багрицкий воспевал романтику Гражданской войны, в ответ на что Дементьев отвечал, что любая война – вещь очень гнусная (хотя иногда, может быть, и неизбежная). Поэтому воспевать войну советскому поэту неприлично.

Думаю, что в этой полемике прав был Николай Дементьев.

Из вышеизложенного видно, что, несмотря на свою молодость, Новомосковск – город с литературными традициями; эти традиции достойно продолжаются и поныне.

Сравнивая литературные странички серпуховской и новомосковской газет, мы отчетливо видим разницу. Серпуховчанам свойственна тонкая лирика и добрый взгляд на мир. А у поэтов, выросших под сенью безбожно загрязняющих окружающую среду тульской-новомосковской промышленности, взгляд на мир совершенно иной. Здесь пишут в таком стиле:

Кто-то любит изюм и халву,

Кто-то хрен, извините, с горчицей,

Кто вкушает инжир и айву,

Кто-то пьет молоко синей птицы.

Кто-то важною шишкою стал,

На кого-то все шишки свалились,

Кто-то влез на чужой пьедестал,

Кто-то визу оформил на выезд.

Кто-то крестную муку принял,

Кто-то крестик напялил для моды,

Кто-то руку на друга поднял,

Кто пропьянствовал лучшие годы.

Ожирела свободная мысль,

Льется кровь, пламенеют рассветы,

Обесценены люди и жизнь, -

В рай закуплены оптом билеты.

И в любом уцененном раю,

Сделав кукишем пальцы в кармане,

Уповая на силу свою,

Ангелочки порхают с ножами.

(А. Кураев, 1988)

Признанными лидерами современной новомосковской поэзии являются два автора: Владимр Болохов и Владимир Суворов. В отличии от своих серпуховских коллег, за пределами Серпухова не публиковавшихся, Болохову и Суворову удалось выпустить по книге стихов. Эти стихи не прошли незамеченными. Многие, наверное, помнят большую статью в «Комсомольской правде», посвященную В. Болохову. Очень высокую оценку творчеству этого поэта дал Виктор Астафьев.

Биография Владимира Болохова складывалась очень сложно. Он родился в 1947 году. В юношеские годы по недоразумению был осужден по уголовному делу и несколько лет провел в заключении.

Многие обстоятельства сформировали у Болохова резко отрицательное отношение к окружающей действительности. И стихи поэта очень четко отражают и его личность и его взгляды.

                   ЛЮБЛЮ.

Так было: мозгов худосочным задом

Юнец сиганул на духовную клячу,

И лучшие годы... А, впрочем, не надо:

Не будет, как было, тем паче – иначе...

 

Благословляю клоаки совбыта

И прочие чары казарменной лжи

За то, что не хрюкать мне рифмой избитой

И заказные не петь миражи.

 

Есть грех: из надсадно отверзнутой глотки

Порою и небу проклятья хриплю...

Но сердцем истошным. Жестоким и кротким,

Как было, как есть и как будет –

Люблю!

 

           БАЛЛАДА О СЧАСТЬЕ.

Под клетчатым небом в безвременный час

От зэков бывалых я слышал рассказ.

Быть может. Он байкой досужею был,

Да только откуда без пламени дым?

 

А впрочем, пусть судит дотошнейший век...

 

«Чадил за острожной стеной человек

За смелое слово. Не год и не два

Больной безнадежно, дышал он едва.

 

Однажды в подземную клетку к нему

Спустился придумавший эту тюрьму

И накормить осужденного всласть

Дал приказанье имеющий власть

 

Со ржавого ложа поднявшись с трудом,

Воздух хватая ввалившимся ртом,

Выхрипнул узник: - Не надо еды...

Коль не юродствуешь – свежей воды...

 

В сумерках затхлых, блистая слюдой.

Ковш появился с желанной водой.

- Еще чего хочешь? Не сдерживая прыть.

- Зажмурил кандальник глаза: - Покурить...

 

Лязгнули властные зубы: - Табак!..

Пришедший подумал: - Иль спятил, дурак?

А, может быть, дурочку тешит и он?

Но, впрочем, блаженным не писан закон...

 

Узник цигарку свернул толщиной

В прут, что в оконной решетке стальной

И, затянувшись, упал на постель.

Сшиблись от зелья мозги набекрень.

 

Вольный куражиться вволю, спросил:

- Жрать приказать? И услышал: - Нет сил...

Но голод – не тетка, тем паче, не дочь.

Жевал обреченный, покуда невмочь.

 

Теперь чего? Требуй! Быть может, вина?

А может, чего там, красотка нужна?

- Того и другого, – раздался ответ.

- И будешь ты счастлив? – Глупец, хоть и сед...

 

Не надо мне женщин, не надо вина,

Смердящая сила твоя не нужна.

Высокого воздуха вольный глоток, да хлеба свободного честный кусок,

Да чтобы в темнице ты вместо меня...

 

Явился тюремщик, ключами гремя...»

                                                   1967

 

ЧТО ТАКОЕ ХОРОШО?

Жил на свете непоэт;

И, как будто, честно.

Честность есть, а славы нет,

Согласитесь – пресно!

 

Это та же бузина

В дядиной ограде...

Непоэт не пил вина

Даже службы ради.

Никого не обличал,

Даже под сурдинку.

И на ближнего стучал,

Смазав лишь машинку.

 

Как то внук к нему пришел,

Карапуз несносный:

Сочини-ка, дед, стишок,

Только не доносный!

 

Старика хватил удар.

Горевала кроха:

- Получил бы гонорар,

Разве это плохо?!..

 

ЭПИТАФИЯ.

1.

И вот лежишь ты. Навсегда не зная

О том, что был ты, и об этом знал.

Вокруг тебя угрюмость показная

И лицемерной скорби ритуал.

 

Все – как и было: до тебя и после,

Как и тогда, когда ты слышать мог:

Как барабанят гробовые гвозди.

И в атеистов входит – словом – Бог.

 

Все – как и было... Как на чьи-то стоны

У спецзаградной бездны на краю

Тех, кто ушел в штрафные батальоны

За молодость продажную твою...

 

Все – как и было... Как на чье-то детство  -

В ременной петле... И всего не счесть, -

Того, кто принял страшное наследство:

Все – беспощадно помнящую честь.

 

И вот лежишь ты. Навсегда не зная

О том, что помню – не навеки – я.

Не имет сраму подлость неживая,

Но имет стыд живая боль моя.

 

2.

Слепая мгла,истерзанная роща...

Угрюмый, астматический норд-ост...

Под ребрами тоска пиявкой тощей,

И что-то виноватое – взахлест.

 

Гнусавый день, похожий до озноба...

Такой же – по рассказам, как тогда...

Гром молотка в глухую крышку гроба,

Тщета напутствий тощих в никогда.

 

В толпе прощальной ни жены, ни сына,

Казенный хлип да медный вой за мзду...

Вновь – лично мной незримая картина.

Иль голос крови крови с честью не в ладу.

 

3.

И как бы ни было, но не родился б я,

Когда б не плоть – теперь вот прах – твоя.

 

И все, что мне назначено судьбой,

Как ни крути, отпущено тобой.

Непостижимость совпаденья – ноль,

Когда почуешь нерожденных боль,

И тех, кто не родится навсегда...

 

Мне благодарность

Аз – отцу воздам.

Да ляжет пухом

На твое былье

Проклятье

Благодарное мое.

Широко распространено мнение, что поколение, родившееся в конце сороковых – начале пятидесятых годов двадцатого столетия практически ничего не дало отечественной литературе. Подобная точка зрения имеет под собой определенные основания. Но практически неизвестные за пределами Новомосковска Владимир Болохов и Владимир Суворов, так же, как и литераторы из Серпухова показывают нам, что дело не в отсутствии талантов: дело в отсутствии массового читателя, способного оченить стихи своего современника. Без такого читателя талантливый поэт оказывается в пустоте, что мы и видим на примере Болохова.

Литературная деятельность Владимра Суворова началась со скандала. В начале 1960-х годов редактор местной газеты – добрая душа – напечатал следующее стихотворение юного поэта:

             ИУДА.

Вошел Иуда, кепчонку снял.

Сказал: «Сегодня Христа продал.

Несладко будет теперь Христу,

Вон, прибивают его к кресту.

Ты слишишь стоны? Ты слышишь стук?

Не пожалеют христовых рук.

Исусе, хватит творить добро.

Тебе – распятье, мне – серебро.

Пусть предал брата – не упрекай.

Жаль, только плата невелика.»

Ушел Иуда, пропал, исчех.

А утром чудо:

Христос воскрес!

Оргмеры по отношению к бедняге редактору последовали незамедлительно. После этого В. Суворова в местной газете долго не печатали.

Владимир Суворов, так же, как и Владимир Болохов, относится к окружающей действительности отрицательно. Однако психологически оба поэта резко различаются. Владимир Болохов – суровый и углюмый боец, Владимир Суворов – мягкий и добрый страдалец. 

         *  *  *

Мама, мама,

Я подстрелянная птица,

Как на землю, мама, падать тяжело.

Был высоко,

Но свинцовая крупица,

Перебила, мама, правое крыло.

Мама, мама, долго были мы в разлуке.

Ты услышишь, ты почувствуешь пальбу.

Я паду тебе на ласковые руки,

Ты снеси меня, калечного, в избу.

Знаешь, мама, слишком многого просил я,

Слишком чистым видел этот небосклон.

Знаешь, мама, слишком долго над Россией

Не кончается охотничий сезон.

И, в отличии от В. Болохова, В. Суворов не столь радикально отвергает окружающий мир.

         Я. СМЕЛЯКОВУ.

Я тоже этим воздухом дышу,

Где он дышал, где он молчал сурово.

Всем площадям, любому этажу

Я вновь читаю строчки Смелякова.

Пусть труден хлеб и неприветлив дом.

Что дом и хлеб в тоске исповедальной.

Но стоит жить, коль в городе моем

Поэт почтен доской мемориальной.

Но стоит жить открыто, налегке,

Чтоб тебе руки братски подавали,

Чтоб, отразвишись в зеркале – строке,

В каком-нибудь рабочем пареньке

Блестнет поэт, как антрацит в отвале.

 

         *  *  *

Верилось, что это навсегда:

Полыханье солнечного диска,

Сонная, недвижная вода,

Девушка, сидящая так близко.

Ты сняла доверчиво платок,

Тронул косы ветер присмиревший,

И коснулся нежный локоток

До руки моей отяжелевшей.

Что случится? Что произойдет?

Но пока не кончилась дорога,

На руке моей не зарастет

Золотое пятнышко ожога.

Последнее стихотворение написано явно в серпуховском стиле.

Владимир Суворов окончил педагогический институт, работал в школе преподавателем русского языка и литературы. И эта работа вдохновила его на создание своего главного произведения – поэмы «Наташа».

Я подозреваю, что у почти каждой новомосковской барышни есть тетрадка, в которой поэма В. Суворова переписана мелким и красивым почерком. Хотя работники народного образования эту поэму не одобряют, ибо речь в ней идет о любви молодого учителя и ученицы. Тема, как мы все хорошо понимаем, глубоко антипедагогичная. Но уж больно хороша поэма! Поэтому я приведу ее целиком, но не в статье, а в Приложении: закончив чтение статьи, уважаемые педагоги дальнейшее могут не читать.

Наверное, я не буду говорить о других местных поэтах. Отмечу лишь очень сильные различия между стихами поэтов из Серпухова и Новомосковска. Мягкие и добрые стихи серпуховских авторов невозможно спутать с трагическими стихами новомосковских поэтов. А всего-то восемьдесят километров! Но социальная среда уже иная. Старинный город со стабильным населением и индустриальный «проходной двор», высасывающщий население из окрестных деревень и маленьких городков. И как-то само собой выходит, что наиболее уважаемым жителям Новомосковска приходится побывать в местах лишения свободы. Ярослав Смеляков, Василий Стародубцев, Владимир Болохов...  Наверное, этот список можно продолжить.

Надрыв и внутренняя травма очень четко прослеживаются в стихах «детей индустриального химического гиганта». У серпуховичей, даже у отсидевшего по политическому делу Виталия Помазова, такой травмы нет. Серпуховская поэзия – это поэзия цельного и гармоничного мира, а в стихах поэтов из Новомосковска этот мир разорван.

Наверное, и тот и другой взгляд односторонен. Лишь их взаимодействие и взаимодополнение создают полноценную культуру.

Конечно, читатель вправе потребовать, чтобы автор проанализировал творчество поэтов из нескольких старых городов и из некоторых промышленных городов-гигантов, произвел бы статистическую обработку и лишь потом бы сделал широковещательные выводы. Когда мне придет пора выходить на пенсию, я, наверное, этим займусь. А пока ограничусь чисто субъективными ощущениями, возникшими на основе достаточно поверхностного знакомства с предметом.

Литература, как мы все хорошо понимаем – это зеркало Жизни.

 

ПРИЛОЖЕНИЕ.

      В. Суворов

       НАТАША.

         1.

  Но все-таки

  Вы предали меня.

  А помните,

  Нам говорили в школе:

  Нельзя прожить ни месяца,

  Ни дня

  За просто так,

  Чужой не зная боли.

  И вот болит.

  И в тягость я семье,

  Все учат,

  Как по сердцу полосуют.

  А по ночам

  Я словно в колее

  Глубокой

  И колеса в ней буксуют.

  Мне эти дни

  Особенно горьки,

  И каждый час

  Так долго-долго длится.

  Минуты,

  Как пугливые зверьки,

  Рассыпались,

  Чтоб в доме

  Затаиться.

  Я не хочу

  Ни плакать, ни вздыхать,

  Но все мне душно,

  Дома, в поле душно.

  Я знаю,

  Вас нетрудно отыскать,

  Боюсь услышать голос

  Равнодушный.

  Боюсь, что проживу

  За просто так.

  Без мысли,

  Без высокого глагола.

  Я знаю,

  Развалившийся ветряк

  Боится вспомнить

  Радости помола.

         2.

  Судьба пустой

  Телегою гремит,

  Под горку еду!

  Не остановиться!

  Но вдруг ударит

  И ошеломит

  Письмом жестоким

  Бывшей ученицы.

  ...Загладино.

  Крапива и осот

  У дома,

  Где стоял я на постое.

  Я в том селе

  Учительствовал год,

  Один, как волк,

  И в творческом простое.

  Бывало,

  Надерзят ученики,

  Бредешь уныло

  На подворье вдовье,

  Какие-то

  Пекла мне колобки

  Хозяйка,

  Тимофеева Прасковья.

  Старушка!

  Уж не видит ничего.

  Но хлопотала,

  Жарила, варила.

  Такое было

  Древнее вдовство,

  Что имя мужа

  Напрочь позабыла.

  Я засыпал.

  В раскрытое окно

  Светил фонарь,

  Подвешенный у склада.

  А по ночам

  Мне виделось одно:

  Раскольников,

  Разлитое вино,

  Раздавленный

  Чиновник Мармеладов.

  И угольком

  Среди печной золы

  Мерцала жизнь

  Привычно и упорно.

  Мне снились

  Петербургские углы

  И Соня

  В одеянии позорном.

         3.

  Его герои

  Мучали меня,

  Как тяжкий бред,

  Как исповедь больная.

  Я крылья жег

  У страшного огня,

  Все Достоевским

  В жизни проверяя.

  Вот помню: уторо,

  Выгонят овец

  И небеса

  Очистятся от хмури.

  А я лежу и думаю:

  Конец.

  Умру,

  Как гражданин кантона Ури.

  Вот Свидригайлов

  Трогает висок,

  Вот Девушкин

  Вымучивает строки...

  А вот старушки

  Добрый голосок:

  - Сергеич!

  Опоздаешь на уроки! -

  Идешь, скрипишь

  Убогими дверьми.

  А небеса

  Сияют влажно, славно...

  Ах, утро!

  Что за утро, черт возьми!

  Что ж, поживем,

  Прасковья Николавна!

  И пусть коптит

  Калечный керогаз,

  И пусть наш быт

  Ничто уж не украсит,

  О Соне Мармеладовой

  Рассказ

  Я нынче

  Поведу в девятим классе.

          4.

  Урок окончен.

  Пусто и темно.

  Поспорить не с кем,

  Не с кем поругаться.

  И как мне быть,

  Когда не суждено

  До этих душ

  Заносчивых добраться.

  Любезные мои ученички!

  Что любите

  До самоотреченья?

  Но лучше мне

  Побои и тычки,

  Чем Ваших глаз

  Холодное свеченье.

  На боль, на крик,

  Мне верилось с трудом -

  Ответом были

  Шум и смех веселый.

  Еще не раз

  Вот этот мертвый дом

  Я назову в забывчивости

  Школой.

  И впрямь, зачем

  Словесный тот туман,

  Поскольку Вам,

  Взрослеющим до срока,

  Какой-нибудь

  Семенов Юлиан

  Дороже

  Достоевского и Блока.

  Войду в избу,

  Запнувшись о порог,

  Припомню день,

  Потраченный без толку,

  Так испеки,

  Прасковья,

  Колобок,

  Чтоб покатился

  Прямо в зубы к волку!

          5.

  Я уходил

  За маленький лесок,

  Спускался тропкой

  К застывавшей речке,

  И под ногами

  Тоненький ледок

  Трещал сердито,

  Как растопка в печке.

  Там берег был,

  Поросший ивняком,

  Седые камни,

  Лодка кверху днищем.

  Там думалось

  О самом дорогом,

  Чему никак

  Названия не сыщещь.

  Там думалось:

  Не зря в такую ночь

  Горит звезда

  Над этим сельским миром.

  Там верилось,

  Что в силах ты помочь

  На свете всем

  Обиженным и сирым.

  Там Родины

  Надежная рука

  У пропасти

  Меня попридержала.

  И таяла,

  И таяла тоска,

  Как тает снег

  От солнечного жара.

         6.

  Уж соловей -

  Поэтова родня -

  Девичьему покою

  Угрожает.

  Наташа Белозорова меня

  До дома

  Ежедневно провожает.

  Не знаю как,

  Но стала мне близка

  Та девочка

  С повадкою нездешней.

  Как староста бессменный

  Литкружка,

  Как слушатель

  Речей моих поспешных.

  Уже вставали

  Первые цветы,

  Чтоб встретить нас

  У бабкиной калитки.

  Наташа!

  Так беспомощно чисты

  Твои литературные попытки.

  И эти строчки

  Перевороша,

  Я находил достойного

  Так мало.

  Но важно то,

  Что юная душа

  Уже открыто

  Миру сострадала.

  А в мире этом,

  В дальнем далеке,

  Из нашей яви

  Различима еле,

  В семейном,

  Драдедамовом платке

  Лежит и плачет

  Соня на постели.

  Она полдня

  Стояла на ветру.

  Кого молить,

  К каким

  Припасть иконам?

  Наташа!

  Обними свою сестру,

  Ей в каторгу

  Идти за Родионом!

        7.

  Но все же ты

  Должна меня понять.

  Мне не забыть,

  В каком живем мы веке.

  И ты - я думал -

  Сможешь променять

  Наш литкружок

  На танцы в дискотеке.

  Иди, Наташа,

  К сверстникам своим.

  Зачем решать

  Проблемы мировые?

  А мы опять

  О чем-то говорим...

  Мне ошибаться в людях

  Не впервые.

  Но вот и нашим

  Встречам

  Вышел срок,

  И мне пора

  Своим заняться делом.

  Уже один

  Столетний педагог

  Нам вслед перстом

  Грозит окаменелым.

  Пускай грозит!

  На белые листы

  Мы перепишем жизнь

  До основанья!

         8.

  Наташа!

  Как беспомощно горьки

  Твои глаза

  В минуты расставанья!

  Я вырубил

  Крапиву и осот

  У дома,

  Где я год

  Зачем-то прожил,

  Не взяв

  Педагогических высот,

  Людской покой

  Ничем не потревожив.

  Я уезжал.

  Жила моя родня

  В селе близ Тулы,

  Каменного града.

  Там книжка

  Выходила у меня,

  Такая запоздалая награда!

  Прасковья Николавна,

  Не грусти!

  Обнимемся на

  Горькую разлуку!

  Твоим лугам

  Уже не зацвести,

  Дай, поцелую

  Старческую руку.

  Так выйдем, золотая,

  На порог,

  Где горизонт

  Горит рассветной кромкой.

  Еще не шел я,

  Но уже продрог.

  Согреют - знаю -

  Колобки в котомке.

  Ну что ж, прощайте,

  Здешние места,

  На ветлах

  Почерневшие скворешни,

  Лесок да речка,

  Церковь без креста,

  Да девочка

  С повадкою нездешней.

         9.

  И вот письмо...

  Не видно берегов.

  Туман. Туман над местностью

  Безлюдной.

  Так не покинь

  Своих учеников,

  Чтоб не дышали

  Затхлостью запрудной.

  Мне жаль детей,

  Теряющих отцов.

  Так оглянись,

  Пока еще не поздно.

  В ответе ты

  За тысячи птенцов,

  Коль им горьки

  Отеческие гнезда.

  Наташа!

  Тот урок не повторить!

  Когда душа

  Над книгою лечилась.

  Но мне твоим

  Наставником не быть.

  Прости, родная,

  Так уж получилось.

  Когда судьба нас

  За руки брала,

  Подумал я, прошедшее итожа:

  Вот если б ты

  Постарше чуть была,

  А я бы

  Лет на десять помоложе...

  Кто виноват,

  Что волосы белы,

  Что жизнь -

  Совсем

  Не книжные страницы?

  Мне снились

  Петербургские углы,

  А нынче - что же -

  Ничего не снится.

  Ты со свиданья

  Счастлива, как все,

  Придешь домой,

  Промокшая до нитки.

  Нетоптаны,

  Во всей своей красе

  Стоят цветы

  У бабкиной калитки!

                            1988

 

 

 

Исследования