ТИГР.

Передо мной лежат три средней величины и толщины тома, окрашенные в некий весьма экзотичный и словами не описываемый розово-кирпично-красный цвет. Как и положено, в начале каждого тома помещен портрет автора. В первом томе – молодой человек с вдохновенным взором, во втором – моложавый профессор спортивного вида. Наиболее замечателен третий портрет: на темном фоне, как бы пришедшем с картин испанских мастеров, старик с суровым, жестким и, вместе с тем, мудрым взглядом. Так, по-видимому, выглядели ветхозаветные пророки, без страха говорившие своим современникам нелицеприятную правду.

Как уже догадался читатель, описанный выше трехтомник представляет собой избранные сочинения Михаила Александровича Лифшица (1905-1981) – выдающегося философа, искусствоведа, публициста, признанного в мировом масштабе лидера марксистской эстетики. 23 июля 2005 года мы будем отмечать 100-летие со дня его рождения.

Научно-искусствоведческо-пулицистическая деятельность М.А. Лифшица началась в конце 1920-х годов. И практически сразу же в ней выявилась главная черта характера – внутренняя независимость.

Двадцатые годы – время острой борьбы различных группировок во всех сферах жизни: в политике, литературе, искусстве, общественных и естественных науках. Как всегда бывает в подобных ситуациях, заботы об интересах пролетариата и прочие высокие материи как-то сами собой превращались в стремление удовлетворить собственный «лягательный инстинкт», побольнее ущучив противника. В сообществе лягающихся интеллигентов естественным образом формировались группировки союников. Принадлежность к такой группировке давало лягающемуся индивидууму во-первых, чувство взаимовозбуждения, от которого усиленно чесались копыта, во-вторых, ощущение общественной полезности лягательного акта, в третьих – чувство защищенности: если жертва нанесет крепкий контрудар, всегда найдется кто-то, кто посочувствует.

С самой юности до глубокой старости Михаил Александрович Лифшиц оставался крайне агрессивным человеком. В своих блестящих полемических статьях он буквально смешивал своих оппонентов не только с грязью, но и с продуктом, назвать который собственным именем интеллигентному человеку совершенно неприлично. Тем не менее, М.А. Лифшиц никогда не ощущал тяги к коллективным лягательным действиям. Он всегда боролся сугубо индивидуально, не примыкая ни к какой группировке. Выражаясь зоологическим языком, Михаил Александрович был не ослом, а тигром. Стадно лягающихся непарнокопытных человеческого облика он от всей души презирал.

Как и подобает настоящему тигру, М.А. Лифшиц не боялся в одиночку выходить в бой против волчьей стаи озверелых коньюнктурщиков. Схватки протекали с переменным успехом и нередко тигру приходилось залечивать покусанные бока в укромном месте. Тем не менее, раны затягивались и все начиналось сначала.

Тигриные качества делают человека плохим политиком. В первую очередь, политик должен уметь работать в стае и воздействовать на стаю, искусно направляя ее движения. Политик должен быть хитрым человеком, понимающим, где что следует сказать и где бы лучше многозначительно промолчать. Для успеха политику нужно уметь создать свою команду, помогающую реализовать далеко идущие планы. Командой нужно управлять с помощью пряника, не брезгуя при случае и кнутом.

М.А. Лифшиц был плохим политиком. Он не умел ходить в упряжке у сильных мира сего в надежде сделать карьеру. Он не умел создать свою команду – у него был круг друзей и единомышленников, в число которых входили такие низко котировавшиеся во время оно люди, как писатель Андрей Платонов. Но вокруг Михаила Александровича не было благопристойных юношей с портфелями, почтительно пожирающих глазами мэтра и готовых по первому намеку исполнить любое его указание.

Большинство своих собратьев по советским общественным наукам Тигр по-видимому глубоко презирал. И было за что. Отсутствие внутреннего стержня, беззаветное служение тетушке Коньюнктуре, нравственная нечистоплотность – все эти пороки были в огромной степени свойственны среде деятелей советских общественных наук. Произрастание и махровое цветение всех этих малореспектабельных качеств определялось не только навязанной означенным деятелям ролью придворных льстецов при дворе Божией милостию Генерального секретаря ЦК КПСС, но и полным отсутствием у этой публики реального интереса к реальной жизни людей, которая по идее и составляет реальный предмет общественных наук. Жизнь такова, что иногда приходится и покривить душой, солгать и даже сподличать, но нельзя не видеть разницу между человеком, лгущим из необходимости, и индивидуумом, в принципе не интересующимся правдой и искренне полагающим, что правда – это одна из разновидностей лжи.

Холуйство многих деятелей наших общественных наук было не только данью необходимости. Оно носило глубоко внутренний характер и объяснялось полнейшим отсутствием интереса к поиску научной истины. Этот интерес, в лучшем случае, заменяло естественное для ученого увлечение собственными умозрениями, а в худшем и наиболее распространенным – стремление примазаться к коньюнктуре в надежде на земные блага. Наверное, излишне напоминать читателю, что в более поздние и либеральные времена коньюнктурные телодвижения можно было совершать не только перед официальной советской идеологией, но и перед западным научным сообществом и отечественной просвещенной публикой. Разумеется, в подобных телодвижениях не следовало переходить определенную грань, что могло вызвать ответные меры со стороны компетентных органов. Но эта грань была хорошо известна и разумными людьми не переступалась. Удавалось и невинность соблюсти и капитал приобрести.

Коньюнктурщики от общественных наук были главной мишенью блестящей философской публицистики М.А. Лифшица. Он не занимался разоблачением догматизма, он бил гораздо глубже, наглядно показывая читателю, что догматизм – это чисто внешний налет, который скрывает внутреннюю пустоту и полное равнодушие к предмету своих изысканий. Догматизм может без труда смениться крайним свободомыслием (что мы и видим в наши дни), но внутренняя сущность научных деятелей от этого не изменится. Все равно внутри пустота.

Научно-публицистическая деятельность М.А. Лифшица началась в 1920-х годах с борьбы против господствующего в те годы направления мысли – вульгарного социологизма.

Что такое «вульгарный социологизма»? Во время оно злые языки утверждали, что вульгарный социологизм заключается в привычке многих деятелей, ничего не понимающих ни в базисе, ни в надстройке, высокопарно рассуждать на тему о том, как базис определяет надстройку. Применительно к искусству вульгарный социологизм аключается в том, что люди, совершенно не разбирающиеся ни в классовой структуре общества, ни в интересах отдельных классов, ни, тем более, в искусстве, начинают рассуждать на тему о классовом характере искусства и выставлять сответствующим произведениям искусства идеологические оценки.

Подобные оценки широко практиковались на разных этапах отечественной истории; нередко за такими оценками следовали организационные выводы. После того, как такая политика в искусстве стала выглядеть неприличной в глазах как мирового, так и внутрисоюзного общественного мнения, в ход пошел стыдливый тезис об относительной независимости надстройки от базиса, позволяющий попечительному начальству возможность эпизодически совершать разбойничьи набеги на сады искусств, но вводивший этот разбой в определенные респектабельные рамки. Следующим этапом либерализации стала разработанная академиком А.Н. Яковлевым концепция примата общечеловеческих ценностей над ценностями классовыми. Из этой концепции как-то само собой следовало, что классовые интересы и ценности – это злонамеренная выдумка злодеев-большевиков, а на самом деле в мире царит полное согласие между классами и трудящиеся испытывают горячую любовь к господам, занимающимся прихватизацией бывшей госсобственности в Великую Эпоху перехода России к подлинной цивилизации. Излишне также напоминать читателю, что отказ от классовых ценностей не привел в нашем Отечестве к торжеству ценностей общечеловеческих; напротив, весьма пышным цветом расцвели ценности националистические. Лозунг «Бей жидов!» (варианты – москалей, армян, азербайджанцев, абхазцев и т.д.), который во времена тоталитаризма считалось неприличным произносить вслух, ныне слышен на каждом перекрестке.

Вопрос о классовых и общечеловеческих ценностях серьезно интересовал М.А. Лифшица. Как и академику Яковлеву, ему тоже не хотелось топтать общечеловеческие ценности во имя классовых. Тем более, что будучи весьма проницательным человеком, Михаил Александрович прекрасно понимал, что о примате классовых интересов и ценностей над общечеловеческими громче всех кричат те, кому на самом деле на классовые интересы пролетариата глубоко наплевать. Как остроумно заметил М.А. Лифшиц в одной из своих статей, эти господа примазывались к пролетариату даже не из корыстных побуждений, а исключительно из бескорыстного почитания того, кто сильнее. Шавки любят палку и любят ее бескорыстно.

Взгляд М.А. Лифшица на соотношение классовых и общечеловеческих ценностей существенно глубже, чем взгляд академика А.Н. Яковлева. М.А. Лифшиц говорит не о приоритете общечеловеческих ценностей над классовыми, а об общечеловеческом содержании классовых ценностей и классовом содержании общечеловеческих ценностей в той или иной ситуации.

Общечеловеческое содержание классовых ценностей не сводится, как подчеркивал М.А. Лифшиц, к оценке прогрессивности или реакционности того или иного класса с точки зрения развития производства. Буржуазия длительное время оставалось (и, возможно, остается и поныне) весьма прогрессивным классом. Между тем далеко не все буржуазные ценности могут быть одобрены с общечеловеской точки зрения. Прежде всего потому, что противно!

В своих произведениях М.А. Лифшиц веде активную полемику против точки зрения, согласно которой более прогрессивный класс непременно создает более яркое и талантливое искусство, чем его менее прогрессивный предшественник. Вовсе нет. Искусство буржуазной эпохи, как ни оценивать степень его растленности, несомненно уступает искусству более ранних эпох. Прогресс – это не только приобретения, но и потери. Довольно скептически относился М.А. Лифшиц и к идее пролетарского искусства, долженствующего переплюнуть все достижения искусство прошлого, вместе взятые.

Может быть, в подобной ситуации луче совсем забыть о классовом содержании искусства, классах и тому подобной марксистской мишуре? Пусть все будут руководствоваться общечеловеческими ценностями и никакими иными. Тогда на Земле наступит полная благодать.

Увы, общечеловеческие ценности, оторванные от реальных проблем повседневной жизни, очень быстро превращаются в нечто крайне бесплотное и никого ни к чему не обязывающее. А в классовом обществе эти реальные проблемы таковы, что волей-неволей приходится задумываться о таких скучных материях, как взаимоотношения между классами и другими социальными группами и о собственном месте в этих отношениях. Другое дело, что существует принципиальная разница между классовой и узкоклассовой точкой зрения. С узкоклассовой точки зрения для пролетариата может быть выгодна заведомая ложь: с ее помощью можно в какой-то конкретной ситуации достичь определенных политических выгод. Но с точк зрения глобальных интересов для пролетариата выгодна правда, только правда и ничего кроме правды. В этом и заключается принципиальная разница между классовой и узкоклассовой точкой зрения.

Позиция М.А. Лифшица по вопросу о классовых и общечеловеческих ценностях представляла собой борьбу на два фронта: с одной стороны, против стремления выхолостить из общечеловеческих ценностей их социально-классовую составляющую. С другой стороны – против отказа от рассмотрения общечеловеческого содержания тех или иных классовых ценностей.

 Наиболее яркой боевой операцией на фронте № 1 явилась полемика М.А. Лифшица с югославским писателей И. Видмаром в 1950-х годах, когда симпатии интеллигентной публики начали склоняться от марксизма к иным взглядам. И. Видмар предложил М.А. Лифшицу проанализировать с классовых позиций сцену охоты в «Войне и мире». Михаил Александрович принял вызов, провел блестящий анализ сцены охоты и тем доказал свою правоту. Подробности этого анализа я описывать не буду, дабы не лишить читателя удовольствия от знакомства с первоисточником. Нельзя при этом не отметить, что полемика М.А. Лифшица с И. Видмаром велась в совершенно необычном для Михаила Александровича корректном тоне. Зело здесь, по-видимому, заключалось не столько в свойственной советскому человеку скованности в общении с иностранцами, сколько уважением к большому писателю. В полемике с отечественными и зарубежными шавками Михаил Александровч особой корректностью себя не утруждал.

Боевые действия на фронте № 2 продолжались весьма длительное время и с переменным успехом. Разгар этой борьбы приходился на 1920-1930-е годы. В ходе боевых действий Михаил Александрович поставил перед своими оппонентами каверзный вопрос: Может ли писатель (или деятель иных искусств), придерживающийся консервативных или даже, упаси Боже, реакционных социально-политических взглядов, создавать выдающиеся в художественном отношении творения, которые могли бы вызвать чувство восхищения и у людей прогрессивных?

С точки зрения парадигмы, принятой в нашей стране в 1920-1930-х годах, на этот вопрос можно было бы дать два ответа.

Первый ответ: такого не может быть, поскольку такого не может быть никогда. Главный недостаток этого ответа – его противоречие хорошо известным историческим фактам.

Второй ответ: у некоторых авторов политические взгляды могут быть сами по себе, а художественное творчество – само по себе. При этом обычно произносятся фразы о том, что выдающиеся художественные произведения созданы не благодаря, а вопреки неподобающему мировоззрению. Такой подход позволяет дипломатично обходить острые углы в истории литературы и искусства.

Нетрудно видеть, что второй ответ – на самом деле – уход от ответа, не говоря уже о том, что при таком подходе от тезиса марксизма о классовой обусловленности литературы и искусства мало что остается.

Ответ, который дал в своих работах М.А. Лифшиц – принципиально иной. Да, консервативные и даже реакционные убеждения могут сочетаться с выдающимися художественными достоинствами. Более того, эти художественные достоинства появляются не вопреки, а в известной степени благодаря консервативным и даже реакционным взглядам. И появляются по весьма простой причине: внутренней противоречивости прогрессивного развития. Прогресс – это не только произведения, но и потери. Например, развитие промышленности порождает деградацию природы, которая уже превратилась в окружающую среду и продолжает деградировать далее. Прогрессивно ли это? К сожалению, да, хотя нельзя отделаться от ощущения, что подобный прогресс завершится достаточно печально. Но несомненно, что поэт, занявшийся воспеванием процесса превращения лесов в мусорные свалки, будет выглядеть более чем странно. И вряд ли ему удастся создать бессмертные шедевры на эту тему. Напротив, литератор, которого процесс разрушения природы отнюдь не вдохновляет, а напротив, удручает, имеет гораздо больше шансов создать выдающееся произведение. Создать не вопреки, а благодаря своим не совсем прогрессивным взглядам на судьбу природы.

Это справедливо не только для природоохранной сферы. Такое прогрессивное явление, как развитие капитализма, породило сильнейшую дегуманизацию отношений между людьми. Связи между индивидуумами приобрели сугубо прагматический характер, что естественным образом повлекло за собой серьезнейшие нарушения в эмоциональной сфере и, как следствие, рост наркомании и прочих безобразий, которые мы ныне очень лихо перенимаем у растленного буржуазного Запада. Все это, наверное, прогрессивно, но хорошо ли это?

Перейдя от прогрессивной буржуазии к прогрессивному пролетариату, мы не можем, к примеру, не отметить, что М.А. Булгаков, кторый отнюдь не рвался бежать впереди прогресса, по художественным достоинствам своих творений неизменно превосходил большую часть своих собратьев по литературе, активно творивших литературу социалистического реализма.

Почему же так происходит? Да по очень простой причине. Потому что позиция, занятая авторами, не отличавшимися стремлением демонстрировать всем и каждому свои прогрессивные тенденции, позволила им гораздо лучше чувствовать противоречия реальной жизни и не вдохновляла на пропаганду простых путей разрешения противоречий. Если в число персонажей «Ромео и Джульетты» включить секретаря парткома, убедившего благородные семейства Монтекки и Капулетти помириться и не препятствовать любви молодых людей, то в художественном отношении пьеса Шекспира сильно проиграет. Противоречия, которые легко разрешаются, не могут служить предметом для литературы и искусства, в лучшем случае они могут стать сюжетом для завлекательного детектива с проницательным майором в качестве главного героя. А стремление найти легкое решение проблемы – профессиональная болезнь прогрессивных авторов.

Проницательнейший Михаил Александрович замечает и другое. Консервативное и даже реакционное мировоззрение лишь до определенного момента благоприятствует художественным достоинствам. Рано или поздно наступает момент, когда у читателя начинает накапливаться сперва чувство недоумения, а затем и вовсе стремление отложить книгу куда-нибудь подальше. Этот момент обычно наступает тогда, когда автор от критики окружающей действительности переходит к изображению своих идеалов, фальш которых вскрывается сразу. Это и является закономерной расплатой талантливого писателя за мировоззренческие грехи.

Оценивая творчество того или иного замечательного писателя, хочется забыть про ложку дегтя, объясняя ее каким-то временным, достойным сожаления затмением. Однак так не выходит. И бочка меда и ложка дегтя вырастают из одного корня.

Прогрессивная позиция (а какому интеллигенту не хочется чувствовать себя прогрессивным?) таит в себе другой набор опасностей. Прежде всего, стремление закрыть глаза на неоднозначный характер прогресса. Упоение собственной прогрессивностью порождает необъективность не в меньшей степени, чем замшело-реакционные взгляды. И заносит прогрессивных авторов не меньше, чем реакционных. Однако у достаточно умного и талантливого автора, придерживающегося прогрессивных взглядов, появляется важное преимущество: новая шкала для оценки явлений окружающего мира. «Анатомия человека – это ключ к анатомии обезьяны!» - остроумно заметил по этому поводу классик марксизма.  Для того, чтобы по настоящему понять достоинства тех или иных консерваторов и пороки тех или иных прогрессистов, нужно посмотреть на ситуацию «из будущего». Человек с прогрессивными взглядами иногда на это способен, человек с консервативными или реакционными взглядами – заведомо нет. Недаром наиболее яркие образы русских капиталистов в отечественной литературе создал Буревестник Революции Максим Горький.

Легко видеть, что позиция М.А. Лифшица далеко не всегда совпадает с официальной. Тем не менее, как это ни парадоксально, в 1930-е годы официальная идеология свершила заметный дрейф от традиционного вульгарного социологизма к позициям М.А. Лифшица. Тому было несколько причин. Во-первых, форсированное развитие промышленности и нарастающая военная опасность потребовали определенной консолидации советского общества. Пришлось, в частности, резко изменить к лучшему отношения с интеллигенцией, по крайней мере – с ее лояльной к Советской власти частью.  И в международном масштабе фашистская опасность недвусмысленно поставила вопрос о Народном фронте, как объединении самых разных сил, не приемлющих фашизм. Волей-неволей коммунистам пришлось искать союзников и думать не о чистоте идеологии, а о том, чтобы заниматься делом, налаживая сотрудничество с самыми разными силами.

В области литературы стало понятно, что резвые юноши, подобные поэту Ивану Бездомному из «Мастера и Маргариты» только дискредитируют отечественную словесность социалистической эпохи. И номенклатура, и бурно выросшая в 1930-х годах техническая интеллигенция, и передовые рабочие стремились к культурной жизни и ремесленные поделки на злобу дня их не устраивали.

Все вышеизложенное привело к сильному смещению акцентов в идеологии, и в культурной политике. В 1932 году на радость писательской общественности была распущено Российская Ассоциация Пролетарских Писателей (РАПП), исчезли такие понятия, как «пролетарский писатель» (т.е. писатель вполне наш), «попутчик» (т.е. писатель, который с одной стороны вроде бы и наш, а с другой стороны вроде бы и не совсем) и т.д. Это, разумеется, не означало, что попечительное начальство стало более терпимым, изменилось лишь направление нетерпимости.

Напомню читателю, что из российских писателей Серебряного Века, не отличавшихся особой любовью к Коммунистичской партии и Советской власти был репрессирован только О.Э. Мандельштам, в то время как литераторов советской ориентации репрессировали пачками. Это тоже важный симптом смены идеологических ориентиров. Классовые ценности постепенно сменялись ценностями сперва общедемократическими, а затем и патриотическими (иногда не без шовинистического душка).

До определенного момента позиция М.А. Лифшица неплохо гармонировала с этой тенденцей; поэтому попечительные власти неплохо относились к нему. Руководимый М.А. Лифшицем журнал «Литературный критик» был одним из наиболее ярких и интересных изданий 1930-х годов. Но затем ситуация изменилась. Излишняя независмость и проницательность Михаила Александровича делала его не слишком надежным винтиком идеологической машины. Да и не собирался он менять социальный анализ на патриотические восклицания. Поэтому перед войной журнал «Литературный критик» был закрыт, а его редактор переведен в идеологичский резерв.                    

   Новый взлет литературно-публицистической и философской деятельности М.А. Лифшица начался в 1950-х годах. К этому времени обстановка на отечественном идеологическом горизонте значительно изменилась. Укрепились новые и достаточно мощные социальные группы, для которых многие компоненты официальной советской идеологии и официальной системы ценностей оказались неприемлемыми. Быстро растущей научно-технической интеллигенции импонировали представления об ее ведущей роли в современном мире и об ее заведомом превосходстве над рабочим классом. Кроме того, чем дальше уходило наше общество от тяжелых испытаний Гражданской войны, индкстриализации, Великой Отечественной войны, тем больше накапливалась усталость и желание наконец-то пожить по человечески. А быт советского человека назвать вполне человеческой жизнью можно было лишь с очень большой натяжкой.

Хотелось не только благоустроенного быта, хотелось и «духовного сервиса», доступного жителю развитой западной страны. Этот сервис заключается в тонкой или не очень тонкой лести человеческому самолюбию, к чему был неспособен и не склонен не только советский примитивизированный вариант коммунистической идеологии, но и классический марксизм.

И, наконец, народ устал от шпиономании, от маразматических идеологических кампаний, от пренебрежения мнением рядовых людей, от сановной глупости и прочих безобразий.

Весь комплекс вышеуказанных факторов можно свести к двум.

Во-первых, к законнному неудовольствию недемократическими и антидемократическими чертами жизни советского общества.

Во-вторых, к естественному недовольству разных групп советского общества своим местом в социальной иерархии.

Пикантность ситуации заключалась в том, что иерархическая озабоченность отдельных социальных слоев прикрывалась демократической фразеологией и до определенного момента действительно имела некоторое демократическое содержание. Тем важнее было научиться разделять тенденции, направленные к подлинной демократизации общества, от своекорыстных интересов различных социальных групп. Этой цели и была посвящена деятельность М.А. Лифщица в 1950-е, 60-е и 70-е годы.

Главные направления литературно-публицистической деятельности М.А. Лифшица в эти годы заключались в следующем.

1. Решительном отстаивании представлений об искусстве, как важнейшем способе познания действительности.

2. В решительном отстаивании идей социальной обусловленности искусства.

3. В решительной критике представлений об искусстве, как о духовном сервисе.

4. В решительном утверждении демократической системы ценностей и в бескомпромиссной борьбе с различными антидемократическими тенденциями в искусствоведении.

Рассмотрим эти направления более подробно.

Круг взглядов на литературу и искусство, пропагандировавшийся в 1930-х годах М.А. Лифшицем и его соратниками по журналу «Литературный критик» получил в дальнейшем название «гносеологизм». Сущность гносеологизма сводилась к представлениям о литературе и искусстве, как важнейших способах познания мира. Эта функция искусства рассматривается, как главная; познавательное содержание произведения литературы и искусства считается главным критерием его достоинства.

Уязвимость подобной позиции сразу бросается в глаза. Если мы вспомним историю, то убедимся, что познавательная функция искусства никогда не была ни единственной, ни главной. Гораздо более важную роль играли другие. Менее благородные функции функции искусства: лесть самолюбию потребителя произведения искусства и лесть «коллективному самолюбию» той социальной группы, к которой принадлежит этот потребитель; удовлетворение потребности в эмоциональной разгрузке и т.д. Искусствовед такого класса, как М.А. Лифшиц, все это, конечно, прекрасно знал, но... игнорировал. По очень простой причине – поскольку понимал, что познание окружающего мира – это исторически высшая функция искусства. Степень ее развития дает определенный эталон для сравнения искусства разных эпох.

Познавательная функция искусства вовсе не обязательно будет сильнее выражена в искусстве более поздней эпохи в сравнении с искусством более ранней. Нередко бывает и наоборот. Но кто и когда сказал, что любое изменение может рассматриваться, как прогрессивная эволюция? Развитие, увы, включает в себя не только прогресс, но и регресс. Вместе с тем, искусство критического реализма – высшая фаза в развитии познавательной функции искусства – появилось достаточно поздно.

Развитие познавательной компоненты в искусстве той или иной эпохи было, по мнению М.А. Лифшица, напрямую связано с демократическим содержанием этого искусства. М.А. Лифшиц подчеркивал, что такое демократическое содержание далеко не всегда совпадает с формальной прогрессивностью. Он справедливо отмечал, что средний присяжный поверенный по степени своей прогрессивности несомненно превосходит Федора Михайловича Достоевского, однако в реакционности великого писателя было столько демократической энергии, что ее можно в полной мере оценить лишь с позиций очень далекого будущего. Ложь иногда может выглядеть более прогрессивно, чем истина, но рано или поздно окажется, что истина служит делу прогресса гораздо лучше, чем прогрессивная ложь и прогрессивное пустозвонство.

По-видимому, главным соперником познавательной функции искусства является его другая функция – функция лести, или, рассуждая на более общем уровне – функция щекотания всякого рода комплексов у индивиуумов, потребляющих художественные произведения. О важнейшей роли лести в манипулировании общественным сознанием говорил еще дедушка Крылов в своей нравоучительнейшей басне про Ворону и Лисицу.

Искусство классицизма льстит индивидууму, показывая его в ореоле героических деяний рядом с полководцем на белом коне. Искусство романтизма льстит индивидууму, рассуждая о тонкости его души и неспособности жить в мире, погрязшем в вульгарном свинстве. Искусство натурализма льстит индивидууму, убеждая его в том, что на фоне других свиней он свинья не такая уж большая и грязная. Формалистическое модернистское искусство льстит индивидууму, убеждая его, что он способен понять такое, чего нормальному человеку понять совершенно невозможно. И, наконец, реалистическое искусство тоже льстит индивидууму, возвышая его в собственных глазах, как человека объективного.

Следует однако отметить, что изо всех вышеперечисленных направлений реализм льстит индивидууму наиболее тонко. Кроме того, поддаваясь лести со стороны реалистического искусства, индивидуум растет и интеллектуально, и эмоционально. Поддаваясь лести со стороны классицизма, романтизма, натурализма и модернизма, индивидуум в конце концов деградирует. Кофе, так же, как и анаша, является наркотиком, однако же потребление кофе способствует интеллектуальному развитию, в то время, как про анашу этого сказать никак нельзя.     

Чем менее свободным и гуманным является общество, тем в большей степени выражена у индивидуума потребность в лести. Не чувствуя себя человеком на своем рабочем месте и в обыденной жизни, индивидуум стремится компенсировать это обстоятельство, усиленно потребляя всякого рода духовные наркотики, дающие иллюзорное удовлетворение. Об этом очень хорошо написал Ф. Кривин в известном стихотворении «Любит заяц детектив...»

В подобной ситуации развивается характерная для любой наркомании положительная обратная связь: чем больше лести потребляешь, тем более в ней нуждаешься. Поскольку лесть все равно не решает проблем, потребность в ней не угасает.

Михаил Александрович очень хорошо понимал социальную обусловленность подобной наркомании, связанной с явлением, которое К. Маркс обозвал метким словом «Отчуждение».  В современном обществе (как капиталистическом, так и в обществе «реального социализма») индивидуум вынужден заниматься деятельностью, на существо которой ему абсолютно наплевать. Интерес к содержанию выполняемой работы на этом этапе исторического развития явно противопоказан: человек, интересующийся самой работой психологически не может проявить должной непреклонности в набивании цены на производимый им продукт, если он предприниматель. Или на свою рабочую силу, нсли он наемный работник. Да и к тому же для нормального функционирования общества интерес к труду просто не нужен: нужна лишь экономическая озабоченность.

М.А. Лифшиц очень жестко относился к подобной ситуации. Он прекрасно понимал, что разнообразные формы духовной сивухи, равно как и подавляющее большинство безобразий, сопровождающих красивое загнивание капиталистического общества, растут из одного единственного корня зла – экономически принудительного труда и его закономерного следствия – отчуждения. Михаил Александровч был твердо убежден в крайней вредоносности этого корня и полагал, что главная задача коммунизма и коммунистов заключается в том, чтобы этот корень выкорчевать.

Люди не любят капитализм по разным причинам. Для одних – это царство социального и экономического неравенства, где одни имеют много, а другие – мало. В эту категорию критиков капитализма входят самые разные люди, как весьма достойные, подобные социалистам-утопистам, так и менее достойные, как, например, Полиграф Полиграфович Шариков. Сторонники подобного взгляда нередко упоминают имя К. Маркса, обычно не понимая, что их взгляды не имеют к марксизму ни малейшего отношения.

Другие же не любят капитализм по чисто эмоциональным причинам. Жизнь в обществе всеобщей экономической озабоченности далеко не для всех приятна. Об этом весьма много говорили и говорят левые радикалы околомарксистской, не совсем марксистской и совсем не марксистской ориентации. Как ни странно, но подобные левые радикалы при внешне идеалистическом характере их недовольства капитализмом ближе к марксизму, чем горячие поборники социального и экономического равенства. Дело в том, что левые радикалы хорошо ощущают, что экономическое принуждение создает далеко не лучшую атмосферу для расцвета талантов. Но чем даьше, тем больше производство нуждается в талантливых людях, для которых чисто экономических стимулов труда совершенно недостаточно – необходим интерес к самой работе. С этой точки зрения эмоциональное неприятие капитализма леворадикальной интеллигенцией, значительная часть которой принадлежит к наиболее талантливой и потому наиболее ценной для производства 21 века части населения, свидетельствует о том, что солнце капитализма клонится к закату и недвусмысленно указывает на главную причину этого заката: экономически принудительный труд становится менее эффективным, чем свободная работа свободных людей, не испытывающих ни страха потерять работу, ни экономической озабоченности, ни комплекса по поводу собственного общественного положения.

К сожалению, большинство эмоциональных противников капитализма осознает вышеизложенное весьма смутно. А самое главное, они неспособны представить себе реальную альтернативу капитализму. Поэтому весь протест уходит в песок.

Третья категория критиков капитализма отличается пониманием того, что конец любой социально-экономической формации всегда был связан с одним единственным обстоятельством – с кризисом мотивов труда. Рано или поздно оказывается, что мотивы труда, характерные для соответствующей социально-экономической формации, не в состоянии обеспечить достаточную трудовую активность производителя, а на основе иных мотивов становится возможным обеспечить такую активность. Это было справедливо в применении ко всем предыдущем формациям и, надо думать, будет справедливым и для капитализма.

С этой точки зрения коммунизм – это не общество социального и экономического равенства – это общество иных мотивов труда и тесно связанного с этими мотивами всестороннего развития личности. Социально-экономическое равенство – лишь следствие (далеко не самое важное) вышеизложенного. 

В публицистике М.А. Лифшица, печатавшейся в 1950-1970-х годах мы находим темы, которые для коммунистически настроенных авторов вообще говоря не характерны. Прежде всего, это тема внутренней независимости личности. При этом неизменно подчеркивается, что такая внутренняя независимость возможна лишь в обществе, где, выражаясь языком классиков марксизма, свободное развитие каждого является условием свободного развития всех. И наоборот. Михаил Александрович, опять же в отличии от большинства прокоммунистических авторов, крайне отрицательно относился ко всяким формам подавления личности. Иногда такое отрицательное отношение приобретает даже утрированный характер. Так, в своем выступлении на круглом столе, организованном журналом «Вопросы философии», Михаил Александрович резко выразился по поводу тривиальной мысли о необходимости воспитывать детей. По мнению М.А. Лифшица разделение общества на воспитателей и воспитуемых плохо совместимо с подлинно демократическими нормами. Это, конечно, полемический перехлест, но в его основе лежит здоровая мысль: ребенок – это личность, а не просто объект для педагогического воздействия со стороны старшего поколения. А личность надо уважать!

Михаил Александрович весьма чувствителен и агрессивен по отношению ко всякого рода суррогатам полноценной жизни, которыми капиталистическое общество расплачивается с индивидуумами, принявшими его правила игры. Он хорошо понимает, что потребительский рай развитых капиталистических стран, о котором мечтает измученный очередями и уравниловкой российский обыватель, оплачивается экономически принудительным трудом, который неспособен сделать человека счастливым. Лихорадочное потребление все новых и новых благ есть лишь компенсация за бессмысленную автоматизированную жизнь винтика рыночного общества, озабоченного своим местом в социальной структуре.

Наверное, излишне напоминать читателю, что Михаил Александрович был весьма сдержан в воспевании достоинств реального социализма, ибо понимал, что капитализм с реальным социализмом «два сапога – пара». Разница лишь в том, что реальный социализм так и не смог скомпенсировать бессмысленное существование высоким потребительским стандартом.

Среди работ, написанных М.А. Лифшицем в этот период – серия блестящих боевых операций против своих собратьев по общественным наукам: А. Гулыги, М. Кагана и других. За внешним наукообразием их сочинений Михаил Александрович неизменно вскрывает крайнюю бедность и тривиальность содержания. Вскрывает он и корни этой тривиальности: неумение и нежелание вдумываться в противоречия реальной жизни и в восприятие этих противоречий людьми, которые, собственно, и являются предметом общественных наук.

Большая работа «Плоды просвещения» представляет собой остроумное и злое издевательство над сочинениями философа А. Гулыги. В отличии от авторов, с которыми Михаил Александрович боролся в 1930-х годах, А. Гулыга не испытывал тяги к классовому анализу художественных произведений. Время было уже совершенно другое. Напротив, А. Гулыга очень любил порассуждать об общечеловеческих ценностях, о современности, об извечном конфликте новатора-одиночки и косной толпы и т.д. Словом, А. Гулыга являл собой образец пустословия с претензией на современность и нонконформизм. При виде подобных аппетитных индивидуумов тигр-людоед М.А. Лифшиц неизменно облизывался и приступал к трапезе.

Основным предметом ученых изысканий А. Гулыги была эстетика. Для М.А. Лифшица не составило особого труда показать, что рассуждая об искусстве и его роли в современном мире, А. Гулыга не выходит из круга ходячих фраз, принятых в интеллигентном обществе. В арсенале А. Гулыги рассуждения о 20-м веке, о роли физики и прочих естественных наук, о научно-техническом прогрессе, о роли искусств (особенно, современных) в предотвращении неблагоприятных последствий развития науки. Все это дополняется фразами о необходимости придерживаться нравственных основ, понимаемых, как «система запретов». Таким нравственным основам учат, по мнению А. Гулыги, литература и искусство. В целом, сочинения А. Гулыги – традиционный джентльменский набор профессора гуманитарных наук, отправляющегося на встречу с физиками в Дом Ученых подмосковного академгородка. Итогом подобной встречи оказывается великодушное признание господами физиками того факта, что искусства и гуманитарные науки тоже нужны. После этого все расходятся довольными.

Для А. Гулыги литература и искусство представлялись некими музейными экспонатами, почтительнейшее лицезрение которых должно было способствовать смягчению нравов, а также предотвращению возможных негативных последствий научно-техноческого прогресса. Для М.А. Лифшица литература и искусство – это неотъемлемая часть жизни с ее тревогами и поисками, победами и поражениями. А. Гулыга мог всерьез убеждать читателя в том, что вопреки мнению зловредных технократов о ненужности искусств в эпоху научно-технического прогресса, искусство в эту эпоху все-таки нужно. С точки зрения М.А. Лифшица сам термин «нужный» (или «не нужный») по отношению к искусству бессмысленен. Заяц кушает морковку не потому, что понимает, что в ней много витаминов; просто морковка вкусная.

Литература и искусство «вкусны» в первую очередь потому, что они самым непосредственным образом связаны с реальными жизненными проблемами и помогают разбираться в жизни. Правда, они бывают вкусны и по другой причине: как справедливо заметил дедушка Крылов «Ив сердце льстец всегда отыщет уголок!» Такая вкусность гораздо более мимолетна и зависима от коньюнктуры: сегодня льстит искусство, завтра – отрицание искусства. А послезавтра – наоборот.

Потребность в лести очень резко возрастает в современном капиталистическом обществе, так же, как и в обществе реального социализма. Атрофия интереса к существу выполняемой работы в сочетании с острой борьбой за место под Солнцем резко повышает потребность в лести, так же, как и в других наркотических средствах, дающих иллюзорное удовлетворение бешено эксплуатируемой капитализмом потребности в социальном статусе. К числу таких наркотиков, наряду с потребительской гонкой, относится, по мнению М.А. Лифшица, неумеренная озабоченность, не при дамах будь сказано, сексуальными проблемами.

Об этих в высшей степени увлекательных проблемах также говорилось в «Плодах просвещения». А. Гулыга, как человек, не чуждый современных веяний, отмечает, что Сексуальная Революция, которую мы имеем удовольствие лицезреть, идет, как и всякая другая революция, разумеется, не без перехлестов, но, тем не менее, как прогрессивное явление заслуживает всяческого одобрения. Заслуживают одобрения и пропагандистские мероприятия в лице сексуального просвещения, внедряющего революционную идеологию в сознание серых масс.

М.А. Лифшиц остроумно высмеял эту точку зрения и весь ажиотаж вокруг сексуальных проблем. Он подробно разъясняет А. Гулыге, что ажиотаж вокруг сексуальных проблем опыть таки связан с ролью секса, как наркотика, дающего иллюзорное удовлетворение тех социальных потребностей, которые капитализм (равно как и реальный социализм) не в силах удовлетворить. Именно с этим обстоятельством и связана сексуальная революция.

В докапиталистические времена люди любили друг друга, рожали детей, иногда, что греха таить, занимались и развратом. Все было – но вот сексуальная озабоченность – это, несомненно, порождение капиталистической эпохи, законное дитя озабоченности своим преуспеянием и общественным положением. На фоне этой озабоченности и разыгрываются пассажи сексуальной революции.

Это обстоятельство наглядно видно хотя бы из лингвистических сравнений. В языках современных развитых стран для описания действий, связанных с продолжением рода человеческого, существуют два ряда терминов: термины похабные и термины казенно-медицинские. Как те, так и другие, явно не подходят для разговора, например, с любимой женщиной. А вот в арабском языке, сложившимся совершенно в другую эпоху, ситуация принципиально иная – достаточно прочесть «Тысячу и одну ночь». Арабские авторы очень талантливо и поэтично, и, вместе с тем, откровенно объясняли самые деликатные детали взаимоотношений между мужчиной и женщиной. И столь же талантливо изображали эти отношения древние греки, индусы и многие лругие народы докапиталистической эпохи.

Красоту женщины могут оценить только настоящие мужчины. Измученного комплексами по поводу своего общественного положения обывателя вряд ли можно отнести к числу настоящих мужчин. Последние, как справедливо заметил Н.Г. Чернышевский в своей знаменитой статье про русского человека на рандеву, формируются лишь там, где существуют общие цели и общие дела. В противном случае даже сексуальное воспитание не может ничем помочь, а лишь поведет человека по пути дальнейшего оскотинивания.

Такова, в общих чертах, позиция М.А. Лифшица по столь щекотливой проблеме. Нельзя сказать, что эта проблема отрицается вообще, она лишь вводится в должный социально-исторический контекст.

Весьма остроумна и критика М.А.Лифшицем взглядов А. Гулыги на мораль, как на систему запретов. Подобный взгляд, основанный на выдвинутой И. Кантом концепцией категорического императива в конечном счете исходит из постулата об изначальной порочности человеческой природы, нехорошие поползновения со стороны которой должны подавляться с помощью внешнего по отношению к человеку механизма (религии, абстракции долга и т.д.).  М.А. Лифшиц полагает, что дело вовсе не столь безнадежно. Мораль – это не просто запреты, это и положительное содержание, имеющее достаточно прочные основания в психологии человека и в социальном опыте. На этом основании М.А. Лифшиц переходит от формального к реальному содержанию моральных норм в конкретной социальной ситуации, рассматривая это содержание на примере Татьяны Лариной и Анны Карениной.

Михаил Александрович проництельно вскрыл важнейшую черту своих оппонентов – склонность чрезвычайно быстро переходить от морального нигилизма к ханжеству и обратно. Сие мы наглядно видим в нынешние времена плюрализма, когда на одном и том же лотке лежат сочинения на религиозно-моральные темы с обличением безбожных большевиков и совершенно неприличная порнографическая литература.

Нельзя не согласиться с мнение философа В. Кутырева, заключающемуся в том, что исторический смысл смысл происходящего ныне «морального возрождения» заключается в том чтобы избавить наших соотечественников от некоторых моральных ограничений, мешающих им с полной непринужденностью заниматься живоглотством, чувствуя себя при этом высоконравственным человеком. Для читателя достаточно очевидно, что абстрактная мораль в силу своей абстрактности идеально подходит для манипуляций, описанных В. Кутыревым.

Нельзя также не вспомнить известное стихотворение Саши Черного про его друга, который

Двести двадцать слов он знает

На российском диалекте,

И играет в биллиард он,

Как армейский капитан.

В эпоху «нравственного возрождения» этот друг переключился на чтение лекций на тему «Бог и вечность». Тратить время на посещение этих лекций Саша Черный явно не рекомендует почтеннейшей публике.

Яркой сатирой на наукообразие в науке является и работа М.А. Лифшица, в которой дается заслуженная оценка сочинению М. Кагана. Пустота наукообразия показана здесь исчерпывающе полно.

Когда в наукобразие играет студент – это можно понять и оправдать. Юный организм упивается впервые открывшимся перед ним миром абстрактных понятий. Оперируя с ними, студент растет. Пройдут годы и став настоящим ученым, он будет с некоторой иронией вспоминать об увлечениях молодости, понимая, однако, роль этих увлечений в формировании своего научного фундамента. Однако когда в наукобразие начинает играть человек зрелого возраста, становится конфузно.

Читатель, интересующийся проблемами охраны окружающей среды, с большим интересом прочтет статью М.А. Лифшица про мифологию. Чрезвычайно интересны мысли по поводу порождаемых человеческими действиями стихийных разрушительных сил природы и отражении этих сил в мифологии. Очень интересен анализ отражения в мифах разных народов таких фундаментальных черт нашего мира, как порядок и хаос, необходимость и свобода и т.д.

Среди явлений, вызывающих активное неприятие М.А. Лифшица, значительное место занимает модернистское искусство. Критике подобного искусства посвящена опубликованная в «Литературной газете» большая статья «Почему я не модернист?» По поводу этой статьи развернулась острая дискуссия, завершившаяся новой статьей М. Лифшица «Осторожно, человечество!»

Главный тезис М.А. Лифшица – единые исторические корни модернизма и политического экстремизма. И то и другое явление связано с заменой исследования окружающей жизни звонкими лозунгами, тешащими самолюбие как провозглашающего их индивидуума, так и внимающего этим лозунгам толпы.

Воздействие над подсознание наших современников Михаил Александрович считал крайне безобразным и бесчестным деянием, а чувствительность подсознания наших современников к такого рода воздействиям – как проявление глубокой деградации современного общества.

И опять-таки, главный тезис М.А. Лифшица зключается в том, что искусство – это прежде всего способ познания жизни – все, что противоречит этой главной задаче – от лукавого и заслуживает осуждения.

Со столь крайними взглядами взглядами на искусство вряд ли можно согласиться. Существует не только правда объективных процессов, но и правда субъективного состояния человека. Об этой правде рассказывает нам музыка. Но такую правду способны раскрыть нам и живопись, и литература, в том числе, наверное, и формалистическая.

Тем не менее, основной смысл позиции М.А. Лифшица понятен и заслуживает одобрения. Ситуация, когда познание окружающего мира оттесняется на задний план щекотанием комплексов интеллигентного и полуинтеллигентного обывателя, с демократической точки зрения является крайне предосудительной. Тем более, это справедливо и для нашего общества, изголодавшегося по щекочущему комплексы духовному сервису и вдыхающему ныне с наслаждением самую низкопробную халтуру, на которую ни один уважающий себя западный читатель не польстится.

При анализе сочинений М.А. Лифшиц рано или поздно встает деликатный вопрос об его отношении к советской действительности, в которой он жил.

В своих трудах Михаил Александрович достаточно искусно обходил этот скользкий вопрос. В его сочинений нет воспевания прелестей развитого социализма и великих достоинств вождей, под руководством которых наша страна неуклонно двигалась ленинским курсом. В то же время М.А. Лифшиц всячески подчеркивает свое глубокое уважение к Владимиру Ильичу Ленину и Великой Октябрьской Социалистической революции.

Октябрьская революция, как и всякая революция, быда достаточно противоречивым явлением. Поэтому при оценке взглядов М.А. Лифшица недостаточно сказать о том, что он уважал Октябрьскую революцию и ее вождя, нужно еще сказать, за что он их уважал.

Ответ на этот вопрос становтся очевидным даже при самом поверхностном чтении сочинений М.А. Лифшица. Владимира Ильича он уважал за глубокое понимание диалектики общественной жизни, понимание динамичной связи между формой и содержанием этой жизни, за умение увидеть за реакционной формой прогрессивное содержание и за внешне прогрессивной формой – дремучую антинародность и реакционность. Владимир Ильич хорошо знал цену красивым словам м умел воспринимать их реальное содержание. Михаил Александрович очень высоко ценил это искусство и в совершенстве обладал им. Поэтому М.А. Лифшиц с полным правом считал В.И. Ленина своим научным учителем.

Глубоко и искренне уважал М.А. Лифшиц и Великуюю Октябрьскую Социалистическую революцию. Уважал за пробуждение масс к сознательной жизни, за то, что впервые в отечественной истории, кроме, быть может, войн 1612 и 1812 годов, массы получили возможность сознательного исторического творчества.

Принципиальная разница между человеком и прочими животными заключается в том, что все прочие животные пассивно приспосабливаются к окружающей среде, человек же способен и склонен ее переделывать. Подобная переделка нередко оказывается чреватой крупными неприятностями, о чем справедливо говорил сам М.А. Лифшиц в своем сочинении про мифологию. Но отказываясь от созательной деятельности по преобразованию мира, человек отказывается от собственной сущности, заложенной в нем биологической эволюцией и социальной историей. Последствия этого дают незамедлительно знать о себе, и вдобавок, такой отказ не спасает от неприятностей. При капитализме, как и при реальном социализме, индивидуумы субъективно приспосабливаются к миру, но объективно этот мир переделывают, и не всегда в лучшую сторону. Субъективного удовлетворения от реализации собственной сущности индивидуум не получает, а неприятности от переделанного мира возвращаются к нему полной мерой. Ни себе, ни людям!

Революции, так же, как и войны – чрезвычайно тяжелые события в истории. И все-таки по прошествии многих лет у людей остаются теплые воспоминания о суровых годах. Пржде всего потому, что в подобных критических ситуациях общие цели становятся личными целями каждого человека. Исчезает то, что философы называют «отчуждением». Об этом прекрасно писал Л.Н. Толстой. Приспосабливающаяся к жизни особь на короткий миг становится сознательным творцом истории.

Создается впечатление, что М.А. Лифшиц судит нашу современную действительность, глядя на нее из какого-то иного, будущего общества, где участие или неучастие индивидуума в той или иной полезной деятельности определяется интересом к ее объективному содержанию, а не наличием экономического или внеэкономического принуждения. Его оппоненты и представить себе такого не в состоянии. «Либо палка, либо рубль!» - торжественно провозгласил миру глашатай перестройки Н. Шмелев.

Отношение М.А. Лифшица к обществу реального социализма было достаточно двойственным. Михаил Александрович, по-видимому, достаточно критически смотрел на реальный социализм, но капитализм он не любил еще больше. Поэтому «враг моего врага – это мой союзник» и «Сомоса, конечно, сукин сын, но это наш сукин сын!»

Взаимоотношения М.А. Лифшица с официальным советским истеблишментом строились на негласном соглашении. По этому соглашению М.А. Лифшиц воздерживался от явно непочтительных высказываний в адрес предержащих властей; в ответ на это власти закрывали глаза на пропагандировавшиеся М.А. Лифшицем на страницах официальной печати идеи, которые при всей своей подрекнутой идеологической выдержанности явно подрывали определенные основы. М.А. Лифшиц и советский истеблишмент были временными союзниками, ни на грош не доверявшими друг другу и сохранявшие в своих отношениях должную дистанцию. Думаю, что Михаил Александрович предчувствовал, что советская номенклатура в самом недалеком будущем реставрирует капитализм, причем в его далеко не лучшей форме.

Философское и публицистическое наследие М.А. Лифшица – несомненно, одна из вершин отечественной культуры, точнее, ее подлинно демократического крыла. Вряд ли можно сомневаться в том, что рано или поздно наш народ высоко оценит деятельность Михаила Александровича Лифшица, чье имя встанет в одном ряду с именами В.Г. Белинского, Н.Г. Чернышевского, Н.А. Добролюбова, Д.И. Писарева, Г.В. Плеханова и других авторов, чьи творения столь коренным образом расхрдятся с нынешней политической коньюнктурой.

 

С.В. Багоцкий