Не опубликовано.

 

ЯРОСЛАВ СМЕЛЯКОВ.

С.В. Багоцкий

 

История не терпит суесловья,

Трудна ее народная стезя.

Ее страницы, политые кровью

Нельзя любить бездумною любовью,

И не любить без памяти нельзя.

Я. Смеляков.

Творчество каждого поэта в той или иной степени отражает свою эпоху. Но связь между эпохой и творчеством у разных поэтов проявляется по разному. Иногда такую связь приходится выискивать с помощью скрупулезного анализа, иногда же эта связь вопиет о себе. Последнее наблюдается в том случае, когда эпоха формирует тот круг тем, которые действительно интересуют и действительно вдохновляют поэта. В отечественной поэзии 20-го века наиболее яркими примерами могут, вероятно, быть Владимир Маяковский и Ярослав Смеляков.

Ярослав Васильевич Смеляков (1913-1972) родился 8 января 1913 года и вошел в литературу в начале 30-х годов, когда в стране произошел крутой поворот, коренным образом изменивший жизнь десятков миллионов людей. Форсированное сворачивание НЭПа, индустриализация, коллективизация сломали старую социальную структуру, старые представления о житейском преуспеянии, красивой жизни, жизненных ценностях.

В отечественной литературе последних лет весьма часто высказывалась точка зрения о событиях 1929-30 гг. как контрреволюционном перевороте, совершенном советской бюрократией и ее ставленником И.В. Сталиным. Однако такая трактовка вызывает большие сомнения.

Прежде всего, что выиграли отдельные бюрократы и бюрократия в целом от переворота? Думаю, что немного. Крутой поворот истории всегда приводит к тому, что значительная часть бюрократии теряет свои кресла. В описываемые, а, в особенности, в несколько более поздние времена, потеря кресла нередко влекла за собой потерю жизни. А при НЭПе бюрократу было неплохо: хочешь красиво жить – бери взятки, хочешь сделать карьеру – участвуй во внутрипартийной борьбе, вовремя перейдя на сторону победителя. Знать и уметь ничего особенно не надо. Чем плохо?

Реформы Петра Великого привели к формированию мощной российской бюрократии, но ни один здравомыслящий человек не скажет, что свои реформы Петр проводил в интересах дьяков и подъячих из приказов. Дело обстояло прямо наоборот: почти все дьяки и подъячие потеряли свои хлебные места, а кое-кто из них очутился на дыбе. Точно так же события конца 20-х – начала 30-х годов в конечном итоге свернули шею старой советской бюрократии, создав новую в соответствии со своими требованиями. Такую трактовку недвусмысленно подтверждают репрессии конца 1930-х годов.

Явно не бюрократия образца 1920-х годов была основной социальной базой произошедшей «революции сверху». Тогда кто же? Очевидно, тот социальный слой, которому была «выгодна» эта революция, для которой она открывала жизненные перспективы. Выгодна, разумеется, не только с чисто меркантильной точки зрения, но и с точки зрения возможности раскрытия своих способностей, перехода к качественно иному, более интересному и разумному образу жизни.

Какому же социальному слою нашего общества был выгоден крутой поворот? Да простят меня строгие сторонники классового анализа, если я употреблю несколько абстрактный термин «молодежь». Именно молодым способным людям выгоден быстрый экстенсивный рост, позволяющий достаточно быстро занять место, соответствующее уровню своих способностей и приобрести подобающее место в обществе. И, разумеется, крутые повороты невыгодны старой бюрократии, чьи приспособительные способности гораздо лучше проявляются в стабильных условиях.

Ярослав Смеляков стал крупнейшим поэтом поколения, которому открыла дорогу революция сверху 1929-30-х годов. Его творчество – прекрасный материал для размышлений о судьбах нашей страны, о судьбах воистину великого поколения, совершившего огромную историческую работу.

Русская культура «серебряного века» была далека от детей рабочих, крестьян, мелких служащих, вошедших в большую жизнь в начале 1930-х годов. Более того, она вызывала у них активное неприятие. Иным был жизненный опыт, культурный багаж, во многом иными были жизненные ценности. Но свято место пусто не бывает. В конце 1920-х годов весьма противоречивыми путями начала формироваться новая культура, порожденная этим социальным слоем и создавшая блестящий взлет поэзии начала 1930-х годов. Для аудитории, восхищавшейся стихами Бориса Корнилова. Павла Васильева, Ярослава Смелякова, все было новым; совершенно новой была и мысль о том, что человеческие чувства можно выражать стихами. Огромный интерес к жизни, демонстрирующей нам каждую минуту все новые ранее неведомые прелести – вот та сила, которая породила искусство эпохи Возрождения, поэзию раннего Пушкина и советскую поэзию начала 1930-х годов. Эта сила действует недолго, до тех пор, пока сохраняется ощущение, что

Казалось, что будет он вечно таким,

Но только огромней и краше

Наш мир удивительный, новенький, в дым,

От взглядов восторженных наших.

Н. Дубинкин.

Когда это ощущение исчезает, восхищающийся жизнью Пушкин превращается в Пушкина-философа, стремящегося осмыслить действительность.  А рядом с Пушкиным появляется трагический поэт более младшего поколения – М.Ю. Лермонтов. Он ничего не ждет от жизни, но вопреки своим пессимистичным взглядам сохраняет ту высокую систему оценки людей и событий, которую заложил его старший современник.

Ощущение, с которым вступало в жизнь поколение Ярослава Смелякова, было прекрасно выражено им в стихотворении «Трус»:

Мальчишкой я был незаметен и рус

И с детства привык молчать...

...........................................................

Вчерашний аутсайдер и трус, обреченный на прозябание на задворках жизни, распрямляется, становится совершенно другим человеком, способным воспринимать все радости, которые дарит жизнь. И он готов, не щадя живота своего, защищать тот строй, который круто изменил его жизнь.

Здесь следует обратить внимание на некоторые детали.

Во-первых, темные времена, о которых вспоминает герой стихотворения, это не темное царское время (в 1917 году Смелякову было всего 4 года), это – период НЭПа. Новое светлое время – это период сталинской индустриализации. Во-вторых, в стихотворении никак не проглядывает желание свести счеты с прежними хозяевами жизни. А ну их! Жизнь прекрасна и на сведение счетов просто не стоит тратить времени.

В юности поэт наслаждается жизнью, великодушно прощая ей мелкие неприятности. Ну, увел нэпман любимую женщину («Любовь») – не беда, все равно отвоюю через две пятилетки, когда мы построим социализм, а нэпман будет тем посрамлен. Стремления мстить нэпману опять же нет (в отличии от стихотворения М. Светлова аналогичного содержания). Встречаются и произведения в духе не совсем приличных шалостей Александра Сергеевича Пушкина (например, «Весна в коммуне «Новый мир»», о том, как два хряка дерутся за благосклонность прекрасной хрюшки).

В 1932 г. девятнадцатилетний Я. Смеляков пишет «Любку» - одну из вершин русской любовной лирики и, несомненно, самое популярное в народе стихотворение 1930-х годов. «Любка» создала Смелякову огромную популярность, сравнимую лишь с более поздней популярностью Булата Окуджавы и Владимира Высоцкого.

Стихотворение про Любку все время балансирует на грани пародии:

Чтоб ты провалилась, если все забыла,

Если ты смеешься нынче надо мной.

или

Я уеду лучше, поступлю учиться,

Выправлю костюмы, буду кофий пить,

На другой девчонке я могу жениться,

Только той девчонки так мне не любить.

Казалось бы, в стихотворении о любви подобные обороты не вполне уместны. Тем не менее, все оказывается так, как нужно.

Характерна следующая деталь. Соперник – уже не нэпман, от которого можно избавиться, построив социализм, а «розовый, бывалый, двадцатитрехлетний транспортный студент», т.е. человек, в социализм вполне вписавшийся. Поэт явно приходит к печальному выводу о том, что победа социализма сама по себе вовсе не гарантирует счастья в личной жизни.

В 1935 году Я. Смеляков был в первый раз арестован и пробыл в северных краях три года. Потом была война, плен, ссылка, новый арест, лагерь и последние 15 лет относительно благополучной жизни.

Генеральная линия творческой эволюции Я. Смелякова – переход от отчасти телячьего восхищения жизнью к ее философскому осмыслению. Логика развития Смелякова чрезвычайно напоминает логику развития А.С. Пушкина. И неудивительно. В жизни своей среды и своего поколения Смеляков играл ту же роль и занимал то же место, что и Пушкин в жизни своей среды и своего поколения. И для Пушкина, и для Смелякова юность осталась прекраснейшим воспоминанием в жизни. Для обеих поэтов юность была порой надежд, в отличии от Лермонтова, для которого юность была порой разочарований, и в отличии от наших современников, которые уже ни на что не надеялись и ни в чем не разочаровывались. В юности были друзья, была любовь, не всегда разделенная, но от этого не менее прекрасная. Обеим поэтам воспоминания о юности служили внутренним стержнем и создавали систему отсчета, позволяющую оценивать явления окружающей действительности. «19 октября» А.С. Пушкина и «Строгая любовь» Я.В. Смелякова – это произведения об одном и том же, написанные при сходных обстоятельствах людьми, оставшимися одинокими в «сегодняшней жизни» и пытающимися силою своего таланта хоть на миг вернуть прекрасное прошлое. И в том, и в другом случае это удается лишь на один миг. Прошлое не вернешь, а в будущем не видно ничего хорошего. И это – главное ощущение, остающееся после чтения обеих произведений.

С юностью, полной надежд, связана любовь к своей социальной среде, к людям своего круга. А.С. Пушкин полон иронии к героям «Евгения Онегина», но он их любит. Это его мир, его социальная среда. Оторваться от своего круга Пушкин не может. Казалось бы, зачем поэту жизнь при дворе, где на него смотрят, как на горохового шута. Чего проще: послать придворную службу подальше, уехать себе в имение и спокойно писать. Пушкин не может: его тянет к себе двор, светское общество, и в конце концов он закономерно гибнет. Как это ни кажется странным, но жизнь при дворе, по-видимому, была связана с воспоминаниями юности; это была родная для Пушкина среда, но среда коренным образом изменившаяся, необратимо утратившая те черты, которые Пушкин стремился в ней найти.  

Здесь сразу вспоминается стихотворение Я.  Смелякова о кузнеце, который 30 лет изо дня в день кует украшения для платья королевы; а для того, чтобы выковать для нее цепи, хватило бы одного утра. Разумеется, это стихотворение не о кузнеце, а о самом Смелякове, привязанном незримой нитью воспоминаний о юности к советскому истеблишменту. И истеблишмент уже не тот, и пострадал от него поэт сильно, а все равно – это его среда, его культура. Ее не сбросишь. Так же, как и у Пушкина!

В одной из своих статей А. Латынина весьма непочтительно высказалась по поводу «рабской психологии» Я.В. Смелякова. Для более полного развития мысли ей бы следовало порассуждать и о «рабской психологии» А.С. Пушкина – ситуация совершенно аналогичная. Думается, что и в том и в другом случае употребленные эпитеты выглядят крайне бестактно.

Ни Пушкин, ни Смеляков не могут вырваться из своей среды. Да и куда? В воспевание прелестей рынка? Извините, не вдохновляет. В гордое одиночество? Не тот тип личности. В новую среду, открывающую новые надежды? Таковой, увы, нет. Воспоминания о прошлом, о юности – это лучшее, что осталось у Александра Сергеевича и Ярослава Васильевича. Разрыв с ними – это уход в пустоту.

Царскосельским лицеем было для Смелякова Фабрично-заводское училище. На всю жизнь сохранил Ярослав Смеляков глубокую нежность к той среде, в которой он провел свою юность. Есть поэты города, есть поэты деревни. Ярослав Смеляков – крупнейший поэт рабочего поселка, рабочего поселка тех времен, когда жизнь в нем открывала перспективы и надежды на будущее. И, наверное, попечительное начальство поступило по своему очень мудро, сослав Смелякова в послевоенные годы не куда-нибудь, а в Сталиногорск (ныне Новомосковск) – огромный рабочий поселок, возникший в годы первой пятилетки и удостоившийся чести носить Высочайшее Имя. По этому случаю Сталиногорск стал одним из самых красивых городов в стране. В некотором смысле это был идеал рабочего поселка Великой Эпохи и именно в таком городе должен был по логике вещей жить такой поэт, как Ярослав Смеляков.

Смеляков смотрел на жителя рабочего поселка теми же глазами, что А.С. Пушкин на представителя просвещенного дворянства российского. И даже более того. В стихах Смелякова на улице рабочего поселка можно встретить «Принцессу в коротеньком платье, с короной дождя в волосах». А уж про «Хорошую девочку Лиду» и говорить не приходится.

В своей блестящей статье, посвященной Смелякову, Евгений Евтушенко подчеркивает глубокий внутренний аристократизм Ярослава Васильевича. Это, разумеется, не аристократизм дворянина; это – аристократизм квалифицированного рабочего, знающего себе цену. Наверное, вместо слова «аристократизм» более уместно произнеси слова «чувство собственного достоинства». Это чувство накладывает сильный отпечаток на многие стороны творчества Смелякова.

К Прекрасным Дамам самого различного возраста Я. Смеляков обращается только так, как настоящему джентльмену приличествует обращаться к августейшим особам. Для Смелякова нет никаких сомнений в том, что благосклонная улыбка Прекрасной Дамы является наиболее мощным стимулом для Великих Деяний («Хорошая девочка Лида»). Даже негодница Любка, променявшая поэта на розового, бывалого, двадцатитрехлетнего транспортного студента, вызывает в высшей степени почтительнейшие чувства. Правда, форма выражения этих чувств не всегда достаточно почтительна. «Чтоб ты провалилась!» - желает ей поэт. Но ведь в определенном возрасте высшее проявление почтительности заключается в таскании барышень за косички.

Параллели между Пушкиным и Смеляковым достаточно очевидны. Но видна и разница. В стихах, написанных Смеляковым после отсидок, нет легкости, нет чувства юмора, иронии в адрес своих героев. Все чрезвычайно серьезно, тяжеловесно. И все совершенно не похоже на юного Смелякова начала 1930-х годов. Но ведь и А.С. Пушкин эволюционировал в том же направлении! В произведениях позднего Пушкина легкость и ирония почти исчезают; исчезают потому, что выглядят совершенно неуместными при осмыслении основной проблемы, волновавшей Пушкина в зрелые годы – проблемы истории и ее закономерностей, места человека в историческом процессе. И эта же проблема лежит в центре внимания Смелякова.

Взгляд позднего Пушкина и позднего Смелякова на историю, в общем, сходен. Они воспринимают историю, как некий «геологический процесс», не зависящий от воли людей и нередко подминающий их под себя. Наводнение в Петербурге, сошедший с пьедестала Медный всадник, символизирует собой грозную силу – силу Истории, вступающую в непримиримый конфликт со стремлениями отдельного человека. И у Смелякова есть свой «Медный Всадник» - серия стихотворений на историческую тему.

Грозный образ Исторического Колеса встает в стихотворении Я.Смелякова «Меншиков». Перед этим колесом бессилен не только пушкинский Евгений, но и полудержавный властелин России. Он еще в силе и, казалось бы, может сокрушить своих противников. Но его время прошло, надежды нет и конец неизбежен.

Разъяснять, откуда у советского поэта Я. Смелякова взялись подобные настроения, наверное, нет необходимости.     

В отечественной литературе грозную силу Исторического Колеса впервые показал А.С. Пушкин. Свою беспомощность перед Колесом чувствует и Борис Годунов, и дорвавшийся до власти удачливый авантюрист Гришка Отрепьев. Неизбежность его конца Пушкин гениально сформулировал в одной фразе «Народ безмолвствует».

Представления об истории, как о стихийном «геологическом процессе», уничтожающем и своих творцов, а попутно и ни в чем не повинных обывателей, вошло в сознание образованных людей после Великой Французской революции. Своего наивысшего развития это представление достигло в творчестве великого немецкого философа Г.Ф.В. Гегеля, рассматривавшего историю, как процесс саморазвития Абсолютного Духа, не считающегося ни с чем, кроме присущей ему внутренней логики.

Подобный подход по своей глубине намного превосходил ранее существовавшие концепции, согласно которым направление исторического процесса определяет та или иная героическая личность. На место произвола героев встали исторические закономерности. И это был огромный шаг вперед.

Однако, этот шаг оказался далеко не достаточным. Недостаточно вскрыть существование исторических законов, нужно еще понять, в чем эти законы заключаются и вывести их из интересов и деятельности большого количества людей. В противном случае представления об истории останутся поэтическими образами, а исторические законы – пугалом для утопистов.

Выражаясь физическим языком, нужно перейти от анализа формальной кинетики исторического процесса к анализу механизмов, его определяющих. При этом история из силы, стоящей над людьми, превратится в силу, порождаемую деятельностью людей. Мистический ореол вокруг законов истории рассеется.

Подобная демистификация исторических законов и была осуществлена в работах К. Маркса и Ф. Энгельса.

И для Пушкина, и для Смелякова в общем характерен гегелевский подход к истории: история – внутренне закономерный «геологический» процесс, не считающийся с отдельными людьми. Человек – это раб истории, раб стихийных, над отдельным человеком стоящих и, в общем, непознаваемых процессов. Рабами истории в равной степени являются и Евгений из «Медного Всадника», и сам Петр Великий, приносящий в жертву собственного сына («Петр и Алексей» Я. Смелякова). Разница лишь в том, что Петр служит своему господину – Историческому Процессу не за страх, а за совесть.

Отношение к этому рабству у Пушкина и у Смелякова несколько отличается. Для Пушкина подчинение истории носит более внешний характер – ничего с ней, проклятой, не сделаешь, приходится терпеть. Как и подобает лукавому рабу, Александр Сергеевич не прочь и уклониться от служения:

Не дорого ценю я громкие права,

От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги

Мне в сладкой участи оспаривать налоги

Или мешать царям друг с другом воевать.

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

«Да идите вы все на ..... со своей историей!» - говорит этим стихотворением А.С. Пушкин. Для Я.В. Смелякова такая позиция совершенно невозможна. «Рад стараться!» - неизменно отвечает Смеляков на призыв Истории, каковое слово он неизменно пишет с большой буквы. При всем при том Я. Смеляков прекрасно понимает, что это старание вознаграждается обычно крепкими оплеухами от той же Истории. Однако естественный вопрос «Зачем же стараться?»  не ставится.

В самом деле, зачем же стараться? Наверное, в такой формулировке вопрос бессмысленен. Нужно спрашивать по другому: «Почему люди стараются на службе у столь неблагодарной госпожи Истории?» Ответ на этот вопрос содержится во многих стихотворениях Я. Смелякова, таких, как «Рязанские Мараты», «Майор», в том же стихотворении про Петра и Алексея. На крутых поворотах истории люди не могут иначе! Идея, овладевшая массами, становится грозной материальной силой, порождающей великие подвиги и великие безобразия, увы, неразрывно связанные друг с другом. Все это Я. Смеляков воочию видел в дни своей юности и помнил всю жизнь. И он прекрасно понимал, что все это – не большевистская пропаганда, а реальная жизнь, что служба историческому процессу – это не рабское подчинение, а подлинно свободный выбор, за который люди часто расплачиваются жизнью. Подобный подход – это уже шаг вперед в сравнении с подходами, основанными на гегелевской философии. История – это творение Людей, а не творение Абсолютного Духа, а объективные законы истории реализуются через деятельность людей. Свободных людей, а не рабов Исторического Процесса. Осталось лишь понять, почему свободный выбор свободных людей в определенные эпохи оказывается таким, а не иным. Поздний Смеляков на этот вопрос не отвечает. Ответ можно найти разве что у раннего Смелякова в стихотворении «Трус».

Я. Смеляков принадлежал к поколению с уникальным историческим опытом, пережившем величайшие взлеты и величайшие падения. Этот опыт воплотился в его стихах, которые с огромным интересом будут читать наши потомки.

И каков же итог? Он подведен в одном из последних стихотворений, опубликованных только после 1985 года.

Поэт стоит в одиночестве у каменной плиты, на которой высечено «Иосиф Виссарионович Сталин. 1879-1953». И на плите два цветка, положенных рукою женщины.

Успехи нашей страны, достигнутые при Сталине, имели свою оборотную кровавую сторону. Вряд ли это обстоятельство было секретом для Я.В. Смелякова, проведшего значительную часть своей жизни в местах отдаленных. За что же Вождю два цветка на могилу?  Ему ли предназначаются эти цветы? И о нем ли в наши дни вспоминают ветераны, выходящие на демонстрации с портретами Сталина?

Более ста пятидесяти лет тому назад «французский Высоцкий» Ж.П. Беранже написал песню о старом капрале, которого ведут на расстрел. За хамское поведение по отношению к старым солдатам капрал врезал молодому офицеру-дворянчику по физиономии и был за это приговорен к смерти. Перед смертью капрал вспоминает свою жизнь, фронтовых друзей, Великого Императора, под водительством которого «Задали мы королям». Все это безвозвратно ушло. Для современных хозяев жизни эти воспоминания ничего не стоят. Стремления у них другие: как говорит тот же Беранже в другой песне «Тирана нет, пришла пора вернуть нам милости двора!» И в подобной ситуации такие люди, как Беранже и Стендаль, не имея иной исторической опоры, становятся бонапартистами, а такие люди, как Смеляков, по меньшей мере не проявляют должной непримиримости в осуждении сталинизма. Я. Смеляков прекрасно понимает, что речь идет не о человеке, которого в молодости звали Сосо Джугашвили, а в зрелом возрасте – И.В. Сталин. Речь идет о миллионах людей, об их жизни, надеждах, системе ценностей, героических делах. И о времени, в котором они жили.  И именно этим людям и этому времени предназначаются два цветка, положенные рукою женщины на могилу Сталина.

Смеляков (как, впрочем, и большинство современных поклонников И.В. Сталина) никакой не сталинист; он – анти- антисталинист, прекрасно видящий социальную подоплеку крокодиловых слез по поводу невинных жертв репрессий. Эти жертвы обильно удобрили почву для новой, буржуазной России; после чего крокодиловы слезы по их поводу щедро полили эту почву. Очень может быть, что именно в этом и заключается прогресс. Но Смелякова, в отличии от многих представителей нашей интеллигенции такой прогресс не вдохновлял: он – человек другой культуры, вряд ли способный вписаться в буржуазную Россию. Он, по-существу, не вписался и в социальную (тогда еще «социалистическую») действительность 1960-х годов. Конечно, одна за другой выходили книги, присуждались премии. Но исчезло, или, если хотите, изменилось главное – та среда, для которой писал Я. Смеляков. Исчезла живая связь с читателями. Смеляков жил воспоминаниями о юности и размышлениями о превратностях исторического процесса. Он писал прекрасные стихи о любви («Манон Леско»), о провинциальных девочках («Земляника»), о собаках («Кто – ресторацией Дмитраки»). И все это никому не было нужно. Надвигалось другое время с другой системой ценностей, глубоко чуждое Смелякову.

Почему погиб Александр Сергеевич Пушкин? Только ли из-за аморального поведения скотины Дантеса, ухаживавшего за Натальей Николаевной? Или же из-за сложной, глубоко эшелонированной интриги, разработанной не то масонами, не то III-м Отделением Собственной его Императорского Величества канцелярии.

Думается, что Третье Отделение здесь ни при чем. И масоны тоже. Никто не хотел убивать Пушкина по политическим или иным мотивам. Но и чисто морально-бытовое объяснение далеко не достаточно. При том внутреннем состоянии, в котором Пушкин прожил свои последние годы, взрыв был неизбежен. Дантес – это только спичка, которая оказалась возле бочки с порохом. Первопричина же катастрофы – внутреннее одиночество Александра Сергеевича, выброшенного волей истории из естественной для него социальной среды.

В последние годы жизни со Смеляковым происходило, по-видимому, нечто подобное. По воспоминаниям очевидцев, к концу жизни Смеляков стал угрюмым, а временами и агрессивным человеком. В 19-м веке он бы наверняка погиб на дуэли. Однако в 20-м веке нравы изменились и Смелякову пришлось спокойно доживать свою жизнь в глубоко чуждой для него эпохе, сочетавшей официальное восхваление дорогих Смелякову ценностей с полным отрицанием их на деле.

Герой романа Н.Г.Чернышевского делил все книги по простому признаку: «самобытно» и «несамобытно». Я. Смеляков не подражал никому и шел своим путем, тем путем, который определялся логикой развития выдвинувшей его социальной среды. Именно благодаря этому Смеляков стал первым и крупнейшим лирическим поэтом нового рабочего класса, сформировавшегося на переломе 1920-30-х годов. Именно поэтому Смеляков неоднократно первым делал шаги, определявшие будущее развитие отечественной поэзии. Я. Смелякову принадлежит одна из первых советских бардовских песен («Если я заболею...») (Написанная несколько ранее «Бригантина» Павла Когана была известна лишь в очень узком кругу). Одним из первых в советской литературе Я. Смеляков попытался выразить противоречивость и трагичность исторического процесса.

Первопроходцем может стать только тот, кто не боится быть самим собой, кто пишет то, что считает нужным писать, не оглядываясь ни на коньюнктуру, ни на начальственные предписания, ни на мнение широкой общественности. И подобная внутренняя независимость никак не мешает поэту быть рупором своей эпохи. Напротив, рупором эпохи может стать только тот, кому есть что сказать своей стране и своему народу. Я. Смелякову было, что сказать.

И поэтому стихи Ярослава Смелякова дают очень много для понимания истории нашей страны и нашего общества.