На главную страницу движения "В защиту детства"
Литература и искусство

Опубликовано в газете «Молодежная линия» (Костромская область) 29 марта 2001 г.

 

Андрей Соловьев (г. Буй): я к маме хочу!

Лицо кавказской национальности медленно идет по улице, обрамленной вереницами тонких кленов и высокими каменными зданиями. Кругом пыльно-золотая, с первыми прожилками ржавчины, осень. Листья опадают на тротуар, словно сорванные с мачт паруса. Небо хмурится, готовое каждую минуту расстегнуться истерическими рыданиями капризного ребенка. Лицу кавказской национальности тоже хочется плакать. Лицо никто не любит, никто не пишет ему писем, не дарит приветливых улыбок.

Два дня назад в Москве снова взорвали. На сей раз подземный переход возле станции метро «Кропоткинская». Эхо народного гнева докатилось до самых окраин страны, включая Зеленый, который вовсе не считался замшелой провинцией. На следующее же утро лицу кавказской национальности позвонила его любимая девушка. Ее голос звучал холодно и неприступно, как заснеженная вершина Эльбруса.

— Эдичка, дорогой, мы должны расстаться.

«Где ваше здравствуйте?» — ошеломленно подумало лицо и прокричало сквозь телефонные помехи:

— Ма... Оленька, но почему!?

Хотя он и сам прекрасно понимал почему. Оля была девушкой политически грамотной и корректной, никогда не называла его «мой грузин», но каждое отвратное деяние со стороны его мнимых соотечественников так или иначе отражалось на нем лично.

Голос на другом конце провода чуть задрожал, как если бы Оля встала на капот работающего гусеничного трактора.

— Я вообще ничего не должна тебе объяснять, но молчание тоже не приведет ни к чему хорошему. Скажу честно — на меня косо смотрят все, начиная от друзей и заканчивая соседями по площадке. Знаю, тебе тяжело слышать, но, готова поспорить, любой, кто видел нас вместе, теперь думает: «Вот она, эта Оля, которая гуляет с чуркой, одним из тех, кто упаковками отправляет наших людей на тот свет». Если быть до конца откровенной, я уже слышала за своей спиной подобный шепоток. Эдик, я так больше не могу. Скоро бабушки у подъездов начнут плеваться мне вслед и посылать проклятия.

«О, Аллах! — мысленно воскликнул Эдик. — Движущая сила русского общественного мнения — бабки на лавках». Олин голос начал набирать обороты, и он почувствовал, что, пока не поздно, надо остановить эту горную речку ее слов. Поэтому он закричал в трубку с новой силой и практически без акцента:

— Господи, Иисус великодушный, Оля, я-то чем виноват!? Я даже не чеченец, если это вообще были они. Кроме того, ты же понимаешь, — Эдик был силен в истории и философии, недаром за его плечами лежали два курса филологического факультета, — люди не делятся на русских, кавказцев или американцев. В каждом русском течет хотя бы капля монголо-татарской крови. Люди есть хорошие, и есть плохие, а я...

Эдик хотел сказать, что он-то как раз хороший, и Оля не так давно сама это утверждала, но девушка перебила его:

— Прошу тебя, Эдик, не нужно. Ты сейчас снова запудришь мне мозги...

— Я!? Запудрю тебе мозги!? Никогда в жизни я никому не пудрил мозгов! Я не умею этого делать.

— Меня не интересует, что ты умеешь, а что нет. Ты, наверное, не понял, о чем я говорю, — сквозь треск и шорохи помех в трубке Эдик явственно различил прерывистый вздох. — Я говорю не о том, что мы должны на какое-то время прекратить встречаться. И не о том, что нас пока не должны видеть вместе. Я, слышишь, я не хочу тебя больше видеть.

На некоторое время натянутым телефонным кабелем повисла тишина. В трубке балаболило что-то напоминающее радиоприемник. Трещало. Эдик тщетно старался хоть на чем-нибудь сфокусировать зрение, но и прихожая, а вместе с ней трюмо, и полочка для ботинок, и старые часы с кукушкой уплывали от него куда-то в сторону, по течению.

— Слышишь!? — это уже больше напоминало всхлип.

Эдик слышал, но не понимал. В голове назойливыми мухами крутились только несколько слов: «Господи, пресвятой Аллах и Иисус великодушный». «Почему», «за что», «нет» порхали среди них редкими снежинками.

— Да. Но, Оля, я же люблю тебя!

— Я тебя больше не люблю. И прошу, не звони мне больше. Никогда, — она произнесла последнее слово по слогам и повесила трубку.

Минуту он слушал короткие гудки, затем положил трубку на рычаг. Часы на стене показывали восемь утра. Город просыпался.

Лицо кавказской нацио-

нальности продолжает двигаться вдоль тротуара. Мимо пролетают автомобили, зажигаются, меняют цвет и гаснут огни светофоров. Прохожие спешат, небо тужится, тужится, но пока не может выжать ни капли. Пуговицы пришиты слишком крепко.

Приближается перекресток.

Спустя полчаса, немного придя в себя, он набрал Олин номер. «Не звони мне больше никогда», — вспоминал он ее слова, слушая длинные гудки, которые затем сменились короткими — кто-то снял и сразу же снова положил трубку. Нет. Нет, он будет звонить. Будет надоедать, пока Аллах и Иисус великодушный с воинством ангелов не разрыдаются. Пока Петр-ключник потоком слез не погасит свой огненный меч.

Он выждал десять минут и снова начал крутить номеронабиратель. Раз цифра. Ж-ж-ж-ж. Словно крутится кинопленка в аппарате. Обратно диск возвращается так медленно...

Пять месяцев назад. Начало мая. Распускаются почки на тополях, плывут по голубому небу седые ватные облака, несущие радостную весть: «Весна!» Он стоит у витрины магазина, но не смотрит на товар. Он глядит на приближающуюся к нему девушку. Сначала снизу вверх. Длинные стройные ноги, бедра, затянутые в светлую короткую юбку, талия (есть, и какая!), высокая грудь, легкий джемпер, длинные русые волосы. Правильный овал лица (она подходит ближе), серые глаза. Теперь обратно. Р-раз. И он уже оглядывает улицу в поисках цветов.

Два цифра. Снова диск возвращается на место слишком медленно. Пленка продолжает крутиться.

Лето. Июльская ночная гроза. Дождь хлещет по асфальту — невозможно выйти наружу. По стеклам сбегают потоки воды. Но он не включает дворники. В салоне сумрачно и пахнет хвоей. Приглушенно играет радио, на приборной панели горят зеленые глаза-огоньки. Он долго, слишком долго ждал ее в этот вечер и теперь долго будет целовать. Р-раз. Вдалеке зажигается фонарь. Но он слишком далеко. На заднем сиденье дремлет букет алых роз.

Лишь спустя несколько часов гроза стихает.

Три цифра.

Осень...

Эдик пальцем возвратил диск в исходное положение и быстро набрал четыре оставшиеся цифры. Послышались длинные гудки. Один, два, три, четыре... На шестом сигнале трубку подняли.

— Да, я слушаю, — голос был не Олин, но Эдик сразу его узнал. К телефону подошла Олина мама.

— Здравствуйте. Могу я поговорить с Олей!?

— Кто ее спрашивает? — голос звучал сухо, как ветер, дующий из пустыни.

На мгновение у Эдика мелькнула мысль назваться вымышленным именем, но он тут же ее отбросил.

— Эдуард.

В трубке послышалась возня.

— Нет, вы не можете с ней поговорить.

— Почему?

— Потому что несколько минут назад Оля вышла из дома.

— Куда она пошла?

— Молодой человек, это не ваше дело. Насколько я знаю, у вас с Олей все кончено...

— Скажите мне, куда она пошла? Это очень важно и для нее, и для меня, — неожиданно Эдик почувствовал, как в нем просыпается что-то новое. Какое-то кишлачно-аульное чувство. Он почти ненависть чувствовал к старухе на другом конце телефонной линии. Она скажет мне, куда пошла ее дочка. Скажет? Скажет. Как миленькая.

— Я прошу вас.

— Вы все равно ничего не сможете поделать, молодой человек. Я лично считаю, что вам не место рядом с моей дочерью. Никогда терпеть не могла таких, как вы. Я сама русская, мой муж был русским...

— Мне нужно только одно: знать, куда она пошла, — Эдик сжал трубку в кулаке так, что пластмасса жалобно заскрипела.

Очевидно, старуха, услышала это звук, и, несомненно, он показался ей более чем странным.

— Предупреждаю вас, если с моей дочкой что-то случится...

— Скажите.

— Она пошла на автовокзал. Через десять минут у нее автобус. Она уезжает к родственникам в другой город. Кстати, билеты были куплены до вашего с ней телефонного разговора.

Очевидно, старая карга хотела уколоть его своим последним замечанием. Не тут-то было.

— В какой город она поехала? — Эдик был уверен, что Оля сейчас дома, может быть, стоит сейчас рядом с матерью и говорит ей, что нужно ему сказать. Что он никогда больше ее не увидит, что все кончено, и так далее, и тому подобное.

— Этого я вам сказать не могу. Молодой человек, вы стали источником всех неприятностей для моей дочери. Я прошу вас, оставьте ее в покое. Ей нужен нормальный русский парень, а не, извините меня, какой-нибудь цыган. Неужели вам самому охота, чтобы из-за вас мою дочь называли паскудой?

На этом разговор закончился. Что было сил, Эдик грохнул трубку на рычаг. Номеронабиратель треснул. Все цифры набраны, цифр больше нет.

Он поехал на автовокзал. Гонялся за ней по всему Зеленому. Бывал у друзей, спрашивал у знакомых. И только под вечер узнал, что мать не наврала. Оля действительно уехала в другой город, который находился в двухстах километрах от Зеленого. Выходит, он на самом деле был источником всех ее бед и неприятностей. Так получается?

Ночью он не спал. Лежал на кровати с включенным светильником, глядел на светло-зеленые обои комнаты, рассматривал часы с кукушкой и размышлял. Размышлял о себе. О цвете своих волос, о цвете кожи, о...

А уснул только, когда кукушка в часах, прохрипев пять раз, вывалилась из окошечка и замолкла навсегда.

До перекрестка остается не-

сколько шагов. Испуганно вопит красный глаз светофора. Прохожие оглядываются. В последний момент лицо кавказской национальности делает шаг в сторону и направляется к телефонам-автоматам, закрепленным на стене дома на углу. Светофор облегченно вздыхает зеленым. Машины замирают у бровки, как лошади на ипподроме перед стартом. Прохожие начинают переходить дорогу.

Лицо не обращает внимания ни на кого, хотя ярость внутри него переливается через край. Снимает трубку, набирает номер. В его голове не возникает никаких ассоциаций с кинопленкой. Он вспоминает другие серые глаза и волосы оттенка более темного, чем те. Несколько долгих гудков, и трубку снимают.

— Алло, Марина, это ты?

— Да.

— Привет. Это я, Эдик.

— Привет, — голос в трубке пропитан радостью, словно опущенная в ведро губка.

— Марина, я приглашаю тебя. Какой ресторан предпочитаешь?

Он знает, что Маринка любит его. Потому и соглашается. Вот так просто — любит и говорит «да».

Всег...

...Да?

И когда, спустя несколько

часов, они оказываются на окраине города, у кромки соснового бора, пока он молча одной рукой зажимает ей рот, а другой рвет под юбкой маленькие тонкие трусики, из ее горла рвется стон, готовый превратиться, едва он отпустит руку, в исступленный детский крик:

— Нет! Пожалуйста, нет! Отпусти меня! Не надо! Я к маме хочу!

Я к маме хочу!

Литература и искусство