На главную страницу движения "В защиту детства"
Литература и искусство

 

 

М.М.КИРИЛЛОВ

 

 

 

 

 

 

 

МАЛЬЧИКИ   ВОЙНЫ

 

(ВОСПОМИНАНИЯ)

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Саратовский военно-медицинский институт

 

2009

 

 

 

 

 

 

 

УДК

 

К

 

 

 

 

 

 

 

 

    В основу повести «Мальчики войны» положены детские воспоминания автора, в значительной мере подтверждаемые письменными свидетельствами того времени. Автором последовательно раскрываются события Великой Отечественной войны 1941 – 1945 гг., так, как они могли восприниматься и быть поняты ребенком. Автор утверждает, что всем известное понятие «участник войны» вполне может быть применено к детям, пережившим войну, эвакуацию, голод и лишения, и, вместе с их родителями, победившими эти невзгоды. Примером такого решения является всем понятный и почитаемый статус «дети блокадного Ленинграда».

   В повести с любовью представлены образы матери и отца мальчиков войны, достигающих временами библейского звучания. Здесь же естественно раскрывается идея преемственности поколений, «отцов и детей», их преданности друг другу. Детские воспоминания пронизаны патриотизмом советских людей, отражающим их борьбу с фашизмом.

    «Воспоминания» могут представить интерес для широкого круга читателей, в частности, для ветеранов и молодежи, а также для историков периода Великой Отечественной войны 1941 – 1945 гг.

 

 

   Автор – доктор медицинских наук, профессор, полковник медицинской службы  в отставке, профессор Саратовского военно-медицинского института, «Заслуженный врач России».

 

 

 

 

Художественно-публицистическое издание

 

 

Кириллов Михаил Михайлович

 

Саратов, 2009

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ОГЛАВЛЕНИЕ                                  Стр.

 

 

ДО ВОЙНЫ……………………………………………………4

 

22 ИЮНЯ 1941 ГОДА. НАЧАЛО ВОЙНЫ………………..5 

 

ДОРОГА ЗА УРАЛ……………………………………………7

 

«ВЫКОВЫРЕННЫЕ»………………………………………..9

 

ПЕТРОПАВЛОВСК – КАЗАХСТАНСКИЙ.

ЗИМА И ВЕСНА 1942  ГОДА……………………………… 15

 

ЛЕТО И ЗИМА 1942 ГОДА………………………………… 18

 

МОСКВА. 1943 ГОД………………………………………… 24

 

МОСКВА. 1944 ГОД…………………………………………  30

 

МОСКВА. 1945 ГОД…………………………………………  35

 

МОСКВА. 1946 ГОД…………………………………………  42

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ………………………………………………46

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ДО ВОЙНЫ

 

   Что в моей жизни было до войны? Детский сад с нелюбимым «мертвым часом». Летний лагерь. На веранде в полу были щели, и как-то через них я увидел в подполье военную лодку. Это было событие. В саду мы дружно пели, я и сейчас могу спеть «Мы едем, едем, едем в далекие края…». Именно в детском саду я впервые увидел книжку о Ленине и от нянечки узнал, что он был за рабочих. Садик был заводской, и у многих ребятишек родители были рабочими завода, который располагался рядом, прямо за забором. Я любил ходить на завод, где работал и мой отец. Особенно любил забираться в кабины к шоферам. Мне нравился запах бензина. С шоферами я дружил. Меня всегда можно было там найти. Иногда я даже засыпал там.

     Наверное, родители возили меня и на Красную площадь, и к Мавзолею. Но я  помню это смутно. В Москве трамваи ходили  медленно, и ребята постарше ездили на подножках и сзади, на «колбасе». Но я боялся. Я вообще был трусишкой. Как-то в детском саду мне подарили пушку и к ней пистоны. Так, когда младший братишка Саша, стрелял из нее, я прятался в соседней комнате. Он очень завидовал мне из-за пушки, так как ему подарили только оловянного солдатика, а солдатик не стрелял. А запах после выстрела из пушки был таким приятным.

      Помню, я не любил супов, грибных вообще не переносил. Мой дедушка, Иван Григорьевич, строгий «старик» (ему было тогда чуть больше 50 лет), вешал над столом на гвоздик конфету («Мишки») и давал ее мне только тогда, когда я, давясь, полностью съедал тарелку супа.

         Несмотря на занятость, взрослые во дворе охотно уделяли нам внимание, чинили наши игрушки и играли с нами. К каждому из них мы могли придти домой как к своему другу. Пьяниц среди них не было.

.       Как-то я обидел соседского мальчика. Он был года на два старше меня, и у него одна рука была недоразвита. Я обозвал его «сухоручкой» (наверное, услышал это слово от кого-то). Помню, его мама отозвала меня в сторонку, усадила рядом с собой и объяснила, что обижать человека за то, что он болен или у него несчастье, не хорошо, несправедливо: он же не может исправить свой физический недостаток. Она видела, что я его обидел не нарочно, тем более, что мы с ним часто играли вместе. Она попросила меня извиниться. Я извинился. Первый раз в жизни.

     Летом 40-года меня отправили в детский санаторий в Крым, в поселок Судак. Купались мы мало: море в то лето было холодное, но зато с воспитательницей забирались в горы и собирали хрусталь. Его было много тогда, местных  жителей было мало, а горного хрусталя много. В Крыму я очень окреп.

      1-го сентября 1940 года я пошел в школу. Она была на ул. Красноказарменной, в Лефортово, недалеко от нашего двора. Я помню тревожное ожидание, прежде чем нас пригласят войти. Но вот вышел дедушка с колокольчиком  в руке и прозвучал веселый звонок. Мы вошли в школу, разошлись по своим классам, расселись по партам. Все было необычно, тревожно и, вместе с тем, радостно. Вошла учительница, молодая и не строгая. Началась новая жизнь. Я и сейчас помню свою парту и свою учительницу. Учился я хорошо, но читать книжки не любил,  и когда моя бабушка (Груша, Аграфена Семеновна) заставляла меня читать заданные стихи, я возмущался и говорил, что «я не буду читателем, я буду писателем!»

     Что еще было в довоенном детстве? Наверное, то же, что и у всех. Песочницы, коллекционирование фантиков, беготня. Во дворе было 6 бараков, один из них двухэтажный. Посредине небольшой стадион, окруженный скамейками. Это были трибуны. 

    Главным в нашей детской  жизни были, конечно,  родители. Они были всегда рядом, и мы их не ощущали, как не ощущаешь воздух. Отец наш, Кириллов Михаил Иванович, был из рабочих, военный инженер, в петлицах его гимнастерки было по две «шпалы». Он был сильный, мог ходить на руках. Бегал на коньках и меня учил. Его любили и рабочие, и соседи, и дети. Он был веселый и добрый. А мама, Мария Аркадьевна, была учительницей, но тогда тоже работала на заводе. Она была маленькой и худенькой,  папкина рубаха была ей ниже колен. 4-го  июня 1941 г. она родила нам третьего братишку, которого назвали Вовочкой.

      Помню, как мы, мальчишки, гордились летчиком Валерием Чкаловым. Мы играли в Чапаева, в Буденного, в Ворошилова, а о репрессиях тех лет ничего не знали.  Я не помню разговоров о Гитлере и фашистах. Наше детство было плотно закрыто от больших неприятностей и тревог. А рядом с нашим двором грохотали краны, разгружались товарные вагоны, дымили трубы гигантских заводов, таких как «Серп и Молот», завод им. Войтовича и других - вдоль всего шоссе Энтузиастов  - до самой «Заставы Ильича». Каждое утро начиналось с заводских гудков, и этот ритм задевал и нас, но как? Нас одевали и приводили в детский садик, а родители спешили к проходной.

    Я привожу эти воспоминания от себя, поскольку братишки мои тогда были еще маленькие, но нас  было трое.

     Не всякий взрослый теперь может сказать, что с ним было до войны, а мы, трое братьев, – можем.

 

 

22 ИЮНЯ 1941 – ГО  ГОДА. НАЧАЛО ВОЙНЫ

    

      Июнь был теплым. Окна в домах были открыты даже ночью. Мы жили на первом этаже и пеленки сушили в палисаднике. Братик, которого мы привезли из родильного дома,  был крохотный, охотно сосал грудь и почти все время спал. Волосики у него были черные, а глаза – карие, такие же, как и у нас с Сашкой. Мама и папа звали его ласково Воробушек. Мама была счастлива и говорила, что мы - три танкиста: я - умненький, Санька добренький, а Вовка – красивенький. Она очень уставала: одной стирки сколько было. Я до сих пор вижу ее согнувшейся над стиральной доской. Бабушка, гостившая у нас, незадолго до этого уехала в Ленинград, и все свалилось на маму. Мы с отцом провожали бабушку на Ленинградском вокзале. Вокзал был светлый и уютный. Кто из нас знал тогда, что мы прощаемся навсегда?

      Утром 22 июня мы -  дети, как всегда, играли во дворе, на стадионе. Это было воскресенье. Было тихо и тепло. Вдруг подбежала соседка и что-то сообщила взрослым, которые были с нами. Что-то тревожное. Прозвучало слово: война. Женщины побежали по домам. Мы, дети, ничего не поняли, но почувствовали, что случилась какая-то беда, побросали игрушки и потянулись каждый к себе домой. Отец и мама уже были на месте, сидели у репродуктора и ждали. Передавали, повторяя, какое-то краткое сообщение. Отец сидел напряженный, как струна.  Наконец начал говорить  Молотов. Фамилия его была известна мне, он был нарком иностранных дел. Он говорил о вероломном  нападении на нашу страну фашистской Германии, о том, что уже с ночи бомбят крупные города (называл Киев, Минск, Одессу). Говорил он негромко, но уверенно. Призвал к спокойствию и к борьбе с врагом. «Наше дело правое, мы победим!», закончил он свое выступление. Отец собрался, надел гимнастерку и пошел на завод. Мама объяснила мне, что означает непонятное слово «вероломно»: «Подло, без объявления войны». Объяснить слово «фашизм» было сложнее.

     Война для московских ребятишек начиналась как медленно разгорающийся костер. Все оставалось прежним, нигде не стреляли, небо оставалось голубым, на веревках, как и прежде, сушилось белье, на улице  грохотал трамвай. Все было обычным, но люди изменились сразу. В наших бараках жило много военных, все они, как и наш папка, несмотря на выходной день, ушли на завод. Он назывался НИИ артиллерийского приборостроения (НИИЛАП) и подчинялся Главному артиллерийскому управлению РККА. В последующие дни до нас доходили сведения, что завод поменяет свой профиль и станет выпускать снаряды. Со слов отца я знал, что из числа командиров и красноармейцев формируются кадры для партизанских отрядов, в том числе на нашем заводе. Заработали военкоматы. Слово «военкомат» я тогда услышал впервые. Люди уходили на фронт по повестке и добровольно.

       Двор наш опустел. Изменились игры: мы теперь играли в партизаны, дежурили по двору. Кое-кто из соседей срочно выехал из Москвы, хотя ее еще не бомбили. Этих людей осуждали,  говорили, что они «драпают». Детсад закрыли: становилось ясно,  приближается эвакуация жителей.

      В те дни наши соседи скупали все, что было в магазинах и лавках. Карточная система еще не была введена. А мама увязла в пеленках и стирке. Только в июле ей подсказали, что надо бы и ей подкупить продуктов, ведь у нее трое детей. Мы пошли с ней в магазин, в который всегда ходили раньше. Полки были почти пусты. Продавщица посоветовала маме купить хотя бы  печенья и конфет. Другого ничего и не было. Купили целую наволочку печенья – дешевого, шоколадного и конфет «Коровка». Купленное нам потом пригодилось.

      Немцы наступали быстро. По радио выступил Иосиф Виссарионович Сталин («Братья и сестры!»), хотя я смутно это припоминаю. Прекратилась связь с Ленинградом, где жили дедушка и бабушка, и вся наша большая семья Кирилловых – рабочих и специалистов, работавших на артиллерийском полигоне и на заводах - на Ржевке и Пороховых. Прозвучало слово «блокада».

     К концу июля Москва уже перешла на осадное положение. Появились противотанковые  заграждения, в том числе перед р. Яузой, у ЦАГИ. По ул. Красноказарменной возили аэростаты, и бойцы разрешали нам помогать тащить их за веревки.  По радио часто звучала песня «Вставай страна огромная, вставай на встречный бой с фашистской силой черною, с проклятою ордой!» Слушать ее было страшно, на душе становилось тревожно.

       Когда сдали Смоленск, вышел приказ Сталина об эвакуации части заводов и всех семей военнослужащих за Урал. Я ведь только что перешел во второй класс, географию не изучал, но картой СССР и глобусом обзавелся и вместе с мамой внимательно следил за перемещением фронтов. Брату Саше еще не было и шести, он пропадал во дворе, но меня как старшего слушался.

      28 июля нас, семьи, жившие в бараках, на полуторках отвезли на заводские пути у завода «Серп и Молот». Там мы еще полдня ждали погрузки в товарные вагоны. Их называли «теплушки». Помню, отец то появлялся, то  убегал по своим делам. Когда погрузились и устроились на нарах, уже вечерело. Наступило время прощанья. Стали прощаться с отцом и мы. Вот тут-то я  впервые почувствовал, что война это прощанье, это разлука.  Как же было страшно маме с тремя ребятишками, младшему из которых исполнилось только 54 дня! Что нас ждало в эвакуации? Война коснулась нас.

 

ДОРОГА ЗА УРАЛ

 

     В теплушке располагалось несколько семей. Почти все были с детьми. Были и пожилые люди. Многие ребятишки были мне знакомы по играм во дворе. Так что у нас быстро сложился свой  круг. 

     В середине вагона была размещена печка–плита, которую топили дровами, заготовленными заранее. Труба от нее уходила в дверь вагона. Под печкой лежал железный лист, на который высыпались угли и зола.  Очень скоро стало ясно, что печка нужна не только для приготовления пищи, в том числе нам, детям, но и для кипячения воды (стирка, питьевая вода).

    Двери вагона были открыты, и это было опасно, так как дети заигрывались, бегали, несмотря на небольшое пространство посреди вагона. Поезд мчался или ехал медленно,  и можно было видеть, как проплывали мимо мосты, речки, станции и поля. У открытого проема, отгороженного доской, всегда дежурил кто-то из взрослых. В составе поезда  был старший. На остановках он забегал к нам и объяснял, где мы находимся и что впереди. Мы знали, что едем в Челябинскую область, в деревню.

    Ехали рывками, то очень быстро, то подолгу стояли на запасных путях и тогда нам разрешали вылезти из вагонов и побегать по насыпи. Этой радости мы ждали. Несколько раз (до г. Горького и позже) состав попадал под бомбежки, хотя бомбы цели не достигали. Этим и были вызваны рывки в движении поезда. Ночью печку гасили в интересах светомаскировки.

      Вовочка вел себя спокойно, мама кормила его своим молоком и давала жиденькую манную кашку с ложечки. Стираное бельишко сушилось над печкой. Санька лазил по нарам к своим друзьям. Им было скучно, и они баловались. Однажды он упал с верхних нар почти на раскаленную печку. Был переполох. Мама испугалась за него, а он чувствовал себя героем: ведь только он из всех мальчишек упал на печку и остался жив. Конечно, он был наказан именно так, как это делают все мамы. А я помогал ей: держал на руках маленького братишку, давал ему попить из бутылочки, высвобождал маму, чтобы она могла поспать хотя бы немного, пока малыш не орал. Были еще многодетные мамы, они помогали друг другу: в Москве собирались быстро и взяли не все.

      На всех более или менее крупных станциях на путях стояли эшелоны. Одни везли беженцев и заводское оборудование вглубь страны, другие - направлялись на фронт. В теплушках располагались красноармейцы, на платформах, закрепленные тросами, стояли танки, пушки, тягачи и автомашины. Шел август. Страна была на колесах.

     А однажды, где-то за Волгой,  во время одной из стоянок прямо перед собой мы увидели пленных немцев. Часть из них стояли на путях, курили, часть сидели в проемах вагонов, свесив ноги в сапогах. Крепкие, в кургузых френчах с погончиками, рыжие и мордастые. По бокам стояли наши бойцы с винтовками наперевес. Это были первые из немцев, которых мы видели. Мы, ребятишки, смотрели на них с обычным интересом, без ненависти. Фашисты? Мы этого еще не почувствовали. Никого из наших родных еще не убили. А может быть, мы просто не знали об этом? 

      Постепенно ночи стали холоднее, приближались  горы. Часто состав шел, с двух сторон окруженный отвесными горами. Это были отроги южного Урала.  Мама рассказывала о минеральных богатствах этого края, о рассказах Бажова. В 20-х годах она проходила студенческую практику в этих местах, в г. Ирбите. В те годы она училась на дошкольном отделении педагогического института им. Герцена в Ленинграде.

     Информация была скупой, но мы знали, что немцы рвутся к Москве. А ведь там оставался наш папка.

     Горы кончились, начались бесконечные леса и поля. Стоял еще не убранный хлеб. Ночью проехали Челябинск.

     Где-то 7 – 10 августа утром мы приехали на станцию под названием Мишкино. Это был город, районный центр Челябинской области. Оказалось, что это и есть то место, где начиналась наша эвакуация. Нас выгрузили на привокзальном перроне. Какое-то время мы сидели посреди своих чемоданов и узлов. На станции был кипяток, крестьяне продавали горячую вареную картошку. Старший по поезду что-то согласовывал с местными властями, распределяли прибывших по местам их последующего жительства, подгоняли телеги, запряженные лошадьми. На телегах была настелена солома. Наш обоз состоял из полутора десятков телег. Наконец, часам к 6 вечера обозы тронулись, каждый по своему маршруту.

      Ехали медленно, так как на телегах уместились не все, а только женщины с маленькими детьми. Какое-то время я шел пешком вместе со взрослыми. Потом подсаживался, менялся местами. Ехали долго, наверное, километров тридцать.  Когда въехали в деревню, было уже совсем темно. Остановились на площади. Вокруг нас молча стояли местные женщины, ожидая команды по нашему размещению. В домах кое-где был виден свет от керосиновых ламп.

      Руководил нашим расселением председатель сельсовета, одна нога его была деревянной. Говорили, что он был ранен еще в гражданскую войну. Очень быстро всех  развезли по избам. Мы были определены в дом, где жила семья из трех взрослых женщин, из которых одна была совсем старенькая старушка, и двух девочек. Нас разместили в светлой горнице с тремя окнами. На  большой высокой кровати возвышалась гора подушек. У стены  стоял еще и диванчик. А хозяева оставались в комнате, где стояла большая русская печь. Над ней виднелись просторные палати. В прихожей стояла кадка с водой. Над ней висела кружка. Из нее пили все. В темных сенях на соломе лежали корова и теленок. Туалет был во дворе. Наш адрес был таков: Челябинская обл., Мишкинский район, деревня Пестово, дом Баевых.

      Мы познакомились с хозяевами и, намучившись за день, даже не разобрав свои вещи, легли спать. Так началась наша жизнь на чужбине.

    

«ВЫКОВЫРЕННЫЕ»

 

     Первые впечатления были связаны с незнакомой нам, городским ребятишкам, деревенской жизнью. Я проснулся и встал первым. Мама, Саша и малыш крепко спали. Было  рано, а хозяйские женщины и девочки уже ушли на работу. Оставалась только старушка. Она молча сидела на скамье возле печки, опершись о палку и отрешенно глядя перед собой. Я попил воды из кадки, вода была холодной и вкусной.

      С крыльца был виден двор, окруженный забором из бревен. Скотины уже не было, видно, она ушла с пастухом. Ворота во двор были открыты. Сразу через дорогу размещались  огороды, а за ними простиралось житное поле. Через него, по тропинке, ведущей к дальнему лесу, гуськом шли колхозницы в белых платках с косами на плечах. 

     Знакомство продолжалось. Навстречу мне по тропинке, вдоль по улице, шел высокий старик с бородой. Я прошел мимо, но он остановил меня и сделал замечание: «Мальчик, ты должен здороваться с каждым встречным, даже если он тебе не знаком». Я поздоровался, то есть пожелал здоровья. В Москве такого правила не было.

     Избы были высокие, все из толстых бревен, кое-где поросшие мхом. Людей было мало, особенно мужчин. Недалеко от нашего дома стояла двухэтажная школа.     

     Все последующие дни большую часть времени я и Саша проводили во дворе и в доме. В конце августа было еще тепло, и мы изредка выбирались на запруду, по которой из одного конца деревни в другой шла дорога. Речка была маленькая, но перед запрудой накапливалась, превращаясь в вертящийся омут, и с противоположной стороны  сливалась вниз в глубокий овраг. Как-то мы с Сашкой улеглись на плотине и, упершись руками о ее край, смотрели вглубь воды, наблюдая за рыбешками. Вдруг Сашка  нечаянно оперся об меня, и я от неожиданности  чуть не свалился в омут. Каким-то чудом я сохранил равновесие и не упал. Плавать-то я не умел, а людей поблизости не было. 

       Другие семьи, приехавшие с нами, разместились в разных концах села. Виделись редко. У кого дети были постарше, устраивались на работу – учетчицами на ферму, кухарками в ясли, в аптеку и т.п. Большинство из них были с высшим образованием. Для них это было подспорье.  А мама не могла никуда устроиться: у нее на руках был маленький.  Ждали писем из Москвы от отца и аттестата (документа, по которому нам выдавались деньги). Те деньги, что были с собой, уже заканчивались. Первое время мама покупала у хозяев молоко и картошку. Делала пюре. Покупала еще морковь. Хозяева тоже жили бедно. Трудодни не оплачивались. Их отец уже был на фронте. Конечно, они понимали,  каково маме с тремя ребятишками, жалели. Иногда пекли оладушки и угощали нас. Пригодилось нам и печенье, привезенное из Москвы. Мама давала его нам по штуке вечером, да и Вовочка с удовольствием сосал его. 

       Иногда забегал председатель на деревянном костыле, помогал, чем мог, а главное, строго  спрашивал с хозяев, чтобы нас не обижали.  В соседнем доме жили женщина средних лет и ее сын – восьмиклассник. Они выписывали газету «Правда» и делились с мамой новостями. Они очень переживали наши военные неудачи. А у кое - кого из наших хозяев эти неудачи вызывали злорадство. Это было непонятно. Мама мне объяснила, что они из раскулаченных, то есть, по их мнению, в прошлом обиженных советской властью.

     В середине августа из Москвы, от отца, стали приходить письма, чаще всего, в виде треугольничков и открыток. На треугольничках и конвертах стоял знак цензуры.

    Вот первое из них (от 5.08. В это время мы еще ехали в теплушке). «Дорогие мои! Если бы вы знали, как мне нехватает вас. Утешение одно – много работы Можно работать сутки и всего не переделаешь. Живу на службе. Гитлеру проклятому за все скоро голову свернем и тогда опять будем вместе. Машенька, скажи Мише, он уже большой мальчик, ему надо маму слушаться и помогать ей во всем….». Мама писала ему в эти же дни: «Дорогой папка! Все никак не можем дождаться от тебя письма. А мы тебе уже много писем послали. Душа болит, потеряла я надежду, что выращу Вовочку, кожа да кости. А со вчерашнего вечера 38,5 без видимых причин. Голодает он, питается только грудью. Я попыталась рискнуть на прикорм, так как сейчас он совсем ослаб. Маленький, смеется и гулькает, хорошо знает меня. А я не могу смотреть в его глазки…»   

     Уже спустя пару недель Саша ушел в деревенские дела с головой, обзавелся друзьями и приходил домой только поесть. Маму не слушался. Как-то днем хватились его и нигде не нашли. Я обегал всю деревню. Темнело. Мама застыла на крыльце, не зная, что предпринять. Подсказали, что, может быть, он еще утром ушел с пастухами, пасшими колхозное и частное стадо. И действительно, под рев коров и свист кнута, в пыльном вечернем облаке появился наш счастливый и голодный Санька. Ругай не ругай, что с ним поделаешь. Отмыли, накормили и спать уложили. Ему только что исполнилось шесть лет.

      1-го сентября я пошел  во 2-й класс. В большой комнате  на втором этаже школы одновременно занимались семь учеников, начиная от первого до шестого класса. Учительница была одна на всех. Темы и задания у всех были разные. Она успевала, была внимательна и терпелива. Дело двигалось. Она тоже была из приезжих. Когда у меня возникли трудности, я несколько раз занимался у нее дома. Нехватало учебников, тетрадей и бумаги. Вечером уроки приходилось делать при свете керосиновой лампы. Отец, отправляя  нам посылки (шапки, теплые вещи, валенки), вкладывал туда и тетради. 

      Трудности материального характера нарастали. Это совпадало с тревожными письмами отца. Несмотря на цензуру было ясно, что выпускают они не артиллерийскую оптику, а снаряды. Москву бомбили. Многие заводы были вывезены за Урал. Отец изыскивал возможности, чтобы не голодать самому и в то же время переслать нам побольше денег. Он писал маме (22 сентября): «Насчет кажущейся «победы» фашистских гадов, не верь никому. Их экономические и политические силы слабеют и придется им также молниеносно сматываться, как они думали победить советский народ. Ленинградцы дают Гитлеру хороший отпор, тоже делает и Одесса. Эти собаки получат на нашей земле собачью смерть». Мама читала его письма нам вслух. Мы гордились отцом и очень скучали по нему.

     Где-то уже в октябре умерла старушка. Тихо и незаметно. Я тогда впервые увидел мертвого человека. Гроб стоял на широкой лавке, старушка, похожая на маленькую девочку, лежала в платочке, словно заснула. Ей было за девяносто, она пережила всех своих сверстниц, и провожать ее было почти некому. В углу комнаты висела икона. Люди молились. Я знал тогда, что мы с Сашей были крещеные. Родители в Бога не верили, и бабушка наша нас окрестила тайно. Но как это было, я не помнил.

      И мама, и Сашка, и Вовочка страдали от поносов. А Сашка еще и от чесотки, которую где-то подхватил. Из-за этого его не взяли в детский садик, который открыли в деревне для москвичей, а это помогло бы маме. Она послала меня в аптеку и попросила купить что-нибудь, что посоветует аптекарь. Я и спросил таблетки «от живота». Продавщица долго смеялась и объяснила мне, что есть таблетки от болей в желудке, а не от живота. А я и не знал, что в животе есть желудок. Она тоже была из эвакуированных.

      Многие местные, в том числе ребятишки, именовали нас «выковыренными». Так им было проще и даже понятнее.

        В октябре мы стали мерзнуть в нашей горнице. Она отапливалась печкой, встроенной в стену из прихожей. Узнав об этом,  председатель выписал нам сколько-то кубометров дров, дал телегу с лошадью, и мы, в том числе и мама, прихватив нашего соседа восьмиклассника, оставив Вовку на хозяев, поехали в осинник за селом. Деревья были уже спилены, но их нужно было погрузить на телегу и закрепить веревками. Навалив стволы деревьев  на телегу, и кое-как привязав их, мы тронулись в обратный путь. Саша, конечно, уселся наверху. Не проехали мы и пяти метров, как укладка развалилась, и бревна, а с ними и Санька, посыпались с телеги. Слава Богу, Санька не ушибся.  Пришлось загружаться вновь, но уже более удачно. Довезли до избы и сложили у крыльца.  Это был наш вклад в отопительную систему. А ведь их еще нужно было распилить и поколоть. Я и мама за несколько дней потихоньку справились. За эти месяцы мы вообще с ней стали большие друзья.

     У мамы было много стирки: и детское белье, и простыни. Когда мы въехали, хозяева дали нам свое чистое постельное белье. А как воду разогреть? В холодной мыть мама с ее здоровьем не могла.

      Как-то уже в октябре я забрел в хозяйский огород. Почти все там было убрано, валялись только капустные листья. Увидел на высоких стеблях какие-то удивительные изящные коробочки с шляпками. Взял одну из них в руку, а она и треснула, такая была хрупкая. Из нее посыпались мелкие черные крупинки. Я не знал, что это такое. Попробовал на язык, оказалось приятно. В это время сзади меня окликнула хозяйка, приход которой я совершенно не заметил. Она не ругалась, видела, наверное, что я сделал это не нарочно, и объяснила, что это коробочки мака, их кладут в тесто и делают с ними пирожки, А так есть их вредно, можно заснуть. Они, деревенские, видели наше незнание жизни, нашу неприспособленность к решению житейских вопросов и, как правило, тактично старались быть полезными. 

     В конце октября выпал снег. Наша жизнь и наши беды продолжались. Особенно беспокоил Вовочка. Что бы он не съел, возникал понос. Он очень ослаб и не мог сидеть, а ведь ему было больше пяти месяцев. Письма отцу часто писал я со слов мамы, которая сидела рядом, держа на руках малыша. «Здравствуй, дорогой папочка. Пишу под мамину диктовку, она держит Вовочку. Уже две недели, как он болеет, у него понос и рвота, он кушает только грудь, и нам его очень жалко, мама боится, что он умрет. Я учусь на отлично. У меня 21 отл., 4 пос., а хорошо, не знаю, сколько. У нас днем минус  22 градуса, а утром в комнате – 10 градусов. Бей фашистов. Пиши нам. Твой Миша К.».

     Отца очень беспокоило наше положение, и он написал письмо для председателя сельского совета, где мы жили. И просил маму передать  письмо ему. Вот оно: «Пишу Вам, как человек, привыкший и на производстве, и в быту, и в общественно-политической жизни организовывать помощь наиболее слабым. Я и сейчас, работая инженером и имея у себя в подчинении людей, не могу, проходя мимо, зная, что кто-либо или болен, или находится в материальном затруднении, не помочь такому человеку. Это делаю не я один, это делаем мы все, советские люди. 

      Я обращаюсь  к Вам с просьбой, помочь моей жене, которая живет в доме Баева, Кирилловой Марии Аркадьевне. У нее трое детей, один из них у вас учится, а двое других  - малыши. Она по своей натуре недостаточно хорошо приспособлена к практической жизни.  И я боюсь, что, находясь в незнакомой среде, она подорвет свои силы, даже моральные. Она культурный, отзывчивый человек, но когда вопрос касается ее, она промолчит. Она может сидеть голодная, но все отдаст не только своим детям, но и соседу по общежитию или по работе.

        Я ей даю оценку не как жене, а как человеку вообще. Она очень скромна. Если другие на ее месте, приложив больше энергии и смелости, оказались в лучших жилищных условиях, то она не сумеет этого сделать. Другие, я в этом уверен, и в этом нет преступления, сумеют целесообразно использовать свои вещички, которые привезли, а она сделать этого не сможет. Короче говоря, я обращаюсь к Вам с просьбой - познакомьтесь с ней и окажите ей моральную поддержку. Если можно, прикрепите к ней кого-либо из старших детей. Она сейчас находится в большом затруднении. Работать ей не дают дети, которые к тому же болеют». Далее стояла подпись.

        Письмо это мама председателю не передала, постеснялась. Отец ее потом за это ругал. Но, наверное, и сам одноногий председатель все наши трудности  видел, часто заходил проведать и помогал, чем мог, когда нужны были дрова или нужно было отвезти в участковую больницу. Я об этом письме узнал много-много позже.

       Конец октября. Недалеко от нашего дома, в сторонке, над оврагом, стояло низенькое строение – баня. Случайно мне пришлось наблюдать интересную сцену. Из дверей бани в облаке пара вышла молодая женщина, совершенно голая и мокрая. Волосы ее были подколоты. На меня она не обратила никакого внимания. Она вывела почти одетую девочку лет пяти в валеночках. Сыпал снежок. Присев, она застегнула девочке пальтишко, повязала ей на голову платок и, подтолкнув  к тропинке, ведшей к их дому, велела быстро идти домой. Убедившись, что та ее послушалась, женщина, скорее всего, мама, вернулась в баню.  Как все просто. Ну, где бы я в Москве мог увидеть такое! Уже гораздо позже я увидел известную картину художника Пластова, точно повторявшую мое детское наблюдение.

     В ноябре, когда проходила активная фаза наступления немцев на Москву, завод, где работал отец, получил приказ о перебазировании в Петропавловск-Казахстанский. Вероятно, оставаться в Москве даже заводу, выпускавшему снаряды, было небезопасно. Петропавловск располагался восточней Челябинска по той же железнодорожной ветке, километрах в пятиста. Мы с мамой тут же нашли это место на карте. Стали ждать от отца вестей.

      Наконец, пришло письмо. «Пишу из-под Молотова (ныне Пермь). Прошло уже 14 дней пути, а мы только еще тут. Все было бы ничего, но вот мерзнут ноги. В продаже валенок не видать, да и купить не на что: денег у меня наличными 50 р., не считая долгов. Едем мы пятеро в вагоне (надо думать, остальное место было занято оборудованием). Когда усиленно топим, ничего. Когда встретимся, не знаю. По приезде в  Петропавловск работы будет много. Вообще жить вместе придется не раньше весны, повидаться, может быть, удастся пораньше. Целую вас. Папа». Конечно, это нас не порадовало, хотя мама понимала, что едет он туда станки разворачивать и гнать снаряды на фронт.

    В начале декабря было еще два события. Первое: я заболел ангиной. Пришлось просить председателя сельсовета отвезти меня в участковую больницу, к врачу. До больницы было километров пять, ехали на санях, закрытые тулупом. Меня осмотрели, назначили лечение и отвезли домой. Так здорово было ехать на санях! Я быстро поправился.

        А второе могло оказаться серьезным. Бригада молодых парней-колхозников на пяти санях, запряженных лошадьми, отправлялась в дальний лес, скорее всего за дровами. Мы  упросили их взять с собой и нас с Сашкой. Сели в последние сани. И помчались. Ночь. Светила луна, снег из-под полозьев серебрился. Огни деревни быстро удалялись. И тут мы вспомнили, что ничего не сказали маме. Надвигался лес. Стало жутковато. И мы, чуть замедлили сани, спрыгнули с них и повернули в деревню по санной дороге. С километр шли. Боялись волков. Пришли домой, мама еще не успела испугаться. Ну ладно, Санька. А я-то, старший брат, на которого так надеялись и отец, и мама!

       Надеждой на встречу с отцом стали жить. Письма того времени – просто мольба. «3.12. «Здравствуй, папка. Я пишу тебе, что хочется маме. Приезжай скорее за нами, мы тебя очень ждем. У нас очень голодно. Кроме литра молока, мама ничего не может достать. Уже 3 недели нет мяса. Мы купили шерсти 2 фунта. Мы уже укладываем вещи, только не во что. Привези мешки и веревки и, если есть, то суровые нитки.  Вовик еще слабенький, а Саша все дома и дома. Приезжай, дорогой, скорее. Целуем тебя крепко все. Миша К.»

      «Здравствуй, дорогой папка мой, Михаил Иванович! Как ты доехал и как устроился? У нас Вовочка еще больной, но скоро поправится. Саша очень хочет ехать к тебе. Я выполнил свое обещание, а Саша – нет. Я учусь на отлично, а Саша нет, Я просил  учительницу, чтоб она дала ему букварь, а он не знает даже буквы  «А и У». Мы тебя ждем. Миша, Саша, Вова и мама.»

       К этому времени завод уже прибыл в Петропавловск. И мы рассчитывали, что отца отпустят, и он нас заберет отсюда.

     Письмо от 6.12. Написано красным карандашом. «Здравствуй, дорогой папка. Приезжай к нам скорее, а то мы подохнем с голоду. Когда ты приедешь, я покажу тебе мои тетради, и ты увидишь, как я пишу, и сразу скажешь: «Как я !». Ждем. Мих. Кириллов». И мамина приписка: «Забирай нас скорей, замерзаем мы, да и голодно. Будем голодать, если что, так уж вместе».

      И выдержки из письма мамы, по-видимому, последнего до отъезда в Петропавловск: «Я переживаю сейчас очень тяжелые дни. Вовочка все же выкарабкается. Верно, не захотел умирать, не повидав папку, но какой он жалкий. В полгода еле-еле головку держит. За болезнь набаловался и сейчас совсем не лежит, а все на руках – торчком. Саша тоже больше 2 недель ходит по 10-15 раз в сутки одной водой и картошкой. Лечились, лечились, а к врачу надо тащиться за 5 верст. Вовку оставить не с кем. Питаемся одной картошкой, ни мяса, ни молока. Хорошо выдали по 200 гр. сахару. Дорогой мой, скоро я тебя увижу, обниму, мне даже неловко перед другими за свое счастье. Я очень похудела и состарилась. Возле рта морщины. В комнате у нас тепло, но очень сыро, со стен течет. Из-за этого головные боли. Не могу писать, грипп, верно, у меня. Постараюсь подготовиться к отъезду, но очень трудно. Дети не слушаются совершенно. Приезжай, родной. Твоя Маша».

      27 декабря за нами приехал отец! Радость была такая, что я сейчас ничего вспомнить не могу. У нас было полдня на сборы. Я попрощался с учительницей, оценки у меня за полгода были отличные и мне выдали справку. Собрали вещи в мешки, которые привез отец. Попрощались с хозяевами и соседями, сели в сани с глубоким дном, закутались в хозяйские тулупы, чтобы не продуло по дороге. Отвозил нас председатель до самой станции. Очень хороший, честный, человек. Если бы не он, нам бы в эти полгода было не продержатся. Мама говорила, что он и есть советская власть – и по должности, и по совести.

        28 декабря мы были уже в Петропавловске.

 

ПЕТРОПАВЛОВСК-КАЗАХСТАНСКИЙ,

ЗИМА И ВЕСНА 1942 ГОДА

      

       С поезда, уже поздним вечером,  нас доставили в дом, расположенный вблизи от станции. Это был обычный 4-х-этажный дом. В двухкомнатной квартире одна комната была наша. Нас поразило уже забытое электрическое освещение, а также то, что было тепло, хотя печек не было. А у батарей можно было играть прямо на полу. Кухня была общая. Но был ли газ или электрическая плита, я уже вспомнить не могу. Приехав, спали мы как убитые, прямо на своих вещах. Потом уже обзавелись кроватями, столом и стульями.

       Во дворе дома, огороженном сараями, лежал грязный снег. Чувствовалась близость железной дороги и поездов, которых топили углем. Даже адрес наш был: 1-я линия отчуждения. Мама объяснила, что территория, где стоял наш дом, была отчуждена (принадлежала) железной дороге, а в доме жили семьи железнодорожников. Во дворе был магазин. А за домом шла обычная  улица, и стояли деревянные и каменные дома. Мы с Сашкой все это изучили, выяснив проходы в заборе и в сараях, ведущие к железнодорожному полотну. Познакомились мы и с здешними  мальчишками.

     Место было беспокойное: в ста метрах от дома шли составы, в том числе с орудиями и танками на платформах под охраной красноармейцев. И днем, и ночью были слышны паровозные гудки. Недалеко был переходной мост, ведший на привокзальную площадь. На площади стоял памятник В.И.Ленину. С переходного моста многое было видно. Город был большой.

    Новый год справляли на кухне, вместе с соседями, работниками железной дороги.  Рассыпчатая картошка с топленым маслом, соленые огурчики, чай с конфетами, о которых мы совсем забыли. Стоял и графинчик с водочкой, которую выпили отец и сосед. Я обрадовался конфетам (карамель), на что отец сказал: «У тебя, Мишка, губа не дура, язык не лопата». Я это выражение услышал впервые.

    После Нового года меня определили в  школу за вокзалом.  Класс был укомплектован полностью, то есть не так, как в деревенской школе. В школу меня никто не провожал, но и опасности особой не было. В городе были большие дома, Военторг. На главной площади  я впервые увидел верблюдов. Смешные такие, идут и как бы спят. Видел, как они плюются. Плевок размером с шапку

     Маме стало намного легче жить. Перестал болеть Сашка, пошел на поправку и Вовка. Все мы перестали мучиться животами. Залечили Сашкину чесотку. Однако особого достатка не было. Экономили на всем. Отец раздобыл валенки у друзей (на время), и у него перестали мерзнуть ноги.

     Как-то он взял меня с собой на производство. Завод только месяц, как разместился на новом месте, но уже приступил к выдаче продукции. К моему удивлению, на части привокзальной площади под брезентовыми тентами на металлических платформах стояли станки. Работали, одетые в ватники токари и инженеры. Стоял шум от станков, из-под резцов бежала стружка. Вытачивались снаряды. Наверное, это был не единственный цех, но я видел только это. А на площади сыпал снежок. Отец, как начальник производства, пропадал здесь целыми днями, в том числе в субботы и в воскресенья. Но мы были вместе.

     Отец рассказывал маме, как завод эвакуировался из Москвы. Это было в самое тревожное время для столицы. Бои шли в десятках  километров от Москвы. Город опустел. 7 ноября был проведен парад войск, которые после парада сразу были переброшены на фронт. Все знали: Сталин остается в Москве.

     Погрузка шла на путях завода «Серп и молот», как когда-то и наша, но под бомбежкой. Состав загрузили заводским оборудованием, его закрепили стальными тросами, личному составу выделили теплушки. Работа шла лихорадочными темпами, некогда было поесть. Отец вспоминал, что мимо него пробежал знакомый инженер одного из цехов  и на бегу ел белый хлеб с колбасой. В это время бомба угодила прямо в одну из платформ, и этого инженера  отбросило взрывной волной и ударило о столб насмерть. Погибший так и лежал рядом с составом, и изо  рта у него торчала недоеденная  булка с колбасой. Отец впервые видел убитого, к тому же знакомого человека, и это его потрясло. Разбитую платформу убрали, и состав двинулся в сторону г. Горького. Немецкие самолеты налетали несколько раз, бомбили, но составу удалось проскочить. Ехали севернее,  через г. Молотов, и больше 20 дней, так забита была железная дорога войсками, направлявшимися на фронт.  

      Немцев от Москвы отогнали большой ценой. Было много раненых. Даже в Петропавловск приходили санитарные поезда. На вокзале постоянно ютились беженцы, в том числе дети. На ночь туда приходили и цыгане.

      В конце января стояли морозы. Один бездомный забрался на крышу котельной (я видел эту котельную), чтобы согреться, сорвался с нее в чан и сварился. Так говорили.

       Дома была радиоточка, и мы регулярно слушали сообщения Информбюро. Рассматривали места боев на карте. Я и раньше любил географию. Мог мысленно проплыть из Финского залива через Балтийское море, мимо Дании и Норвегии в Лондон. Но теперь я знал, что вся Европа занята фашистами. Из Ленинграда письма не приходили, мы часто вспоминали о дедушке и бабушке – как они там - в блокаде, живы ли?

     По радио было сообщение о гибели Тани, нашей разведчицы, девушки из Москвы, в деревне Петрищево. Фашисты ее повесили. (Позже мы узнали, что эта девушка – Зоя Космодемьянская).

        Недалеко от нас, в частном доме жила семья военнослужащего из нашего московского двора. Она эвакуировалась позже нас прямо в Петропавловск. Дело в том, что женщина эта родила в начале июля, то есть уже после начала войны и выехать с нами не смогла. Их отец, командир, к этому времени уже был на фронте, и из роддома ее и малыша забирал мой отец. История их была сложной. За день до начала войны у этого командира (его фамилия была Северов) в трамвае, в давке,  из кобуры вытащили пистолет. Тогда оружие командирам выдавалось на руки. Было оно и у отца. Когда Северов спохватился, вора найти уже не удалось. За оружием охотились антисоветские элементы, да и просто бандиты. А 22-го июня началась война. Северова отдали под трибунал и  направили в дисциплинарный батальон. Они оказались в тылу у немцев, прорывались с боями и вышли к нашим. Но и это им не простили. Он был направлен в лагерь, но позже освобожден, так как практически ослеп. А семью его, тем более, что жена работала бухгалтером на нашем заводе, эвакуировали вместе с заводом.

      Мы навестили их. Она выехала с детьми и домработницей, тетей Агашей, поэтому ей было  легче, да и дом они нашли сухой и теплый. Мы заходили к ним, тем более, что старший их ребенок был ровесник нашего Саньки. Мы знали, что у тети Агащи к началу войны сын служил на Западной Украине красноармейцем, и о нем ничего не было известно. Тетя Агаша часто плакала.

     Саша начал готовиться к 1-му классу. Буквы, цифры. Он быстро схватывал, но был неусидчив. Вовочка окреп, уже сидел в подушках, играл в игрушки, охотно тянулся к нам. Нам было так хорошо всем вместе, хоть и на чужбине, но вместе. Особенно, когда приходил отец. Какой-то островок счастья посреди войны. 

     После отличного окончания третьей четверти папка подарил мне книгу «Малахитовая шкатулка» писателя Павла Бажова с цветными картинками. Я читал, а Санька разглядывал картинки. Я даже дал эту книжку почитать своему другу во дворе.

    Как-то отец пришел домой веселый и сказал: «Пришивай, мать, третьи шпалы в петлицы!» Сейчас бы это значило воинское звание «инженер - подполковник». Он расцеловал нас, уколов  своей рыжей щетинкой.  

    К марту-апрелю в Петропавловск- Казахстанский стали съезжаться наши заводские семьи из Челябинской области, съезжаться к мужьям. Селились в городе, в частном секторе. Но некоторые остались в деревне, так как их мужья были уже на фронте. Некоторых из них я помнил, это были командиры - Чибисов и Линьков. Уже позже я узнал, что они возглавляли партизанские соединения. Один из них звал отца туда же комиссаром, но командование, учитывая, что у отца нас трое, распорядилось иначе.

     В мае я закончил учебу и перешел в 3-й класс с похвальной грамотой. На ней были портреты Ленина и Сталина. Я был октябренок.

     В июне пришел приказ о возвращении завода в Москву. Угрозы для Москвы уже не существовало. Для нас это было неожиданно. Отец ушел с головой в демонтаж оборудования, в его погрузку. Сроки были напряженные. В последнюю неделю стало ясно, что без него из комнаты, где мы жили последние полгода, нас могут выселить. И он бросился искать нам хоть какое-то сносное жилье. Нашел: в одной половине частного дома с отдельным входом жили хозяева, в другой – мы четверо. Плата была сносная. Было тепло, и он не учел, что пол в нашей комнате земляной. Да и некогда ему было. Вот-вот должна была произойти отправка эшелона. Мы переехали на новое место.

     Пришел день прощания, 12-го июня. Эшелон стоял на путях. Все мужья  высыпали на перрон товарной станции к семьям, к женам и ребятишкам. Мы стояли, прижавшись друг к другу. И Вовка был с нами. Ему только что исполнился годик, а он еще не ходил. Родные запахи от папкиной гимнастерки. Старались не плакать. Он побежал к составу, поднялся на платформу, раздался длинный гудок и состав тронулся. Мы долго еще видели и уходящий поезд, и его самого.

    

                

                                  ЛЕТО И ОСЕНЬ 1942 ГОДА

 

     Началась наша новая жизнь. Это была юго-восточная окраина Петропавловска. Через пару кварталов грунтовая дорога уходила в степь. В город часто приходили обозы. В их составе были лошади и верблюды с поклажами. Вся наша улица Киевская, довольно широкая, была перерыта огородами. Этим люди жили, так как тем, что давали по карточкам, прожить было нельзя. Оставалась пустой лишь самая середина улицы для проезда транспорта. Во дворах были колодцы, вода в них располагалась  глубоко, так как место было засушливое: Казахстан. От железной дороги мы теперь жили далеко, но стук колес все-таки был слышен.

     Поблизости жили еще две-три семьи, знакомые нам по Москве. Все было трудно: нужно было отоваривать хлебные карточки (иногда вместо хлеба давали муку), покупать керосин, стирать белье (теперь оно уже было наше). Лето было теплое, даже жаркое, но в доме было прохладно. Готовили на керогазе или на керосинке. Я овладел этим, но всякий раз боялся зажигать, так как при этом происходило некое шипение и возникала вспышка от спички. Мама договорилась с соседями и покупала у них молоко. Мы его кипятили. В июле картошка была еще дорогая, покупали понемногу.

     Собирали на дорогах кизяки, высохший верблюжий и коровий навоз. Сохнул он на солнце быстро, никак не пахнул, и мы его с Сашей заготавливали впрок как отличное топливо. Нас записали в ближнюю школу: меня в 3-й класс, а Сашу в первый.

     Делать нам особенно было нечего, и мы слонялись на улице. Играли в «асики». Это были косточки от суставов, которыми разбивали горки из тех же костей. В Петропавловске был большой мясокомбинат, оттуда и доставались нам эти кости. Играли на меткость, но не на денежки.

     Был случай: От скуки, не нарочно, я запулил гладкий такой камешек в сторону соседнего дома, на крыльце которого стояла девочка лет шести с бантиками на косичках. Камешек угодил ей в лоб. Раздался вопль. Девочка поднялась в дом, я немедленно скрылся в уборной во дворе, мама девочки бросилась к нам (других мальчишек поблизости не было), требуя наказания преступника. Рядом с мамой вертелся Санька. Поскольку ей и в голову не могло придти, что виновником мог быть я, таким благоразумным я считался, что она схватила Саньку и безо всякого предупреждения отхлестала его по попе. Тот, ничего не понимая, орал и вывертывался как уж. А я сквозь щель в стене уборной все это  видел и продолжал прятаться. Совесть моя просыпалась медленнее, чем продолжалась экзекуция Саньки. И потом я видел, что по мере нарастания рева невинно осужденного соседка  постепенно успокаивалась, и решил, что нужно еще немного подождать, пока она уйдет. Все равно уж дело сделано, думал я, не пропадать же еще и второму. А Саньке не привыкать.  Когда соседка и ее дочка ушли, Саньке, наконец, удалось докричаться, что  он не виноват. Мама увидев, как я, стараясь остаться незаметным, тихо уходил из своего укрытия на улицу, схватив пустую бутылку из-под шампанского, стала гоняться за мной по огороду, говоря, что я трус и предатель. И это все видели! Мне показалось таким обидным, что мама хотела меня наказать, ведь меня никогда не наказывали, и потом я же не нарочно попал камнем в девчонку.  Я, конечно, убежал и долго скитался по улицам, вышел даже в степь, так сильно переживал. Но постепенно мне стало одному тоскливо как-то, особенно когда стемнело, и я, пожалев Саньку, вдруг так соскучился по маме, что мне остро захотелось вернуться домой и быть прощенным. Виноватым долго быть тяжело, особенно если ты виноват. Я вернулся, все, даже маленький Вовочка, были рады мне, и поскольку я своими страданиями, как мне казалось, искупил свою вину, то мне о ней не напоминали и, понимая, что я проголодался, накормили мятой картошкой с маслом.

      Где-то в августе  к нам пришел эвакуированный из блокадного Ленинграда родственник. Это был истощенный мужчина маленького роста  и хлипкого телосложения. Я помню, как радовалась мама, на чужбине встречи желанны. Они посидели за чаем, поговорили, и он ушел. Его семья – жена и дочь жили где-то в городе. А вечером мама рассказала мне по секрету, что этого дядю, знавшего несколько иностранных языков и занимавшегося эсперанто, незадолго до войны увезли в НКВД, держали в камере и на допросах били по голове металлическими шариками на шнурках, доводя до беспамятства и сумасшествия. Потом, видимо убедившись в бесполезности и безвредности этого человека, его отпустили. Вскоре  там, в Петропавловске, он и умер от алиментарной  дистрофии. Мама и я посетили их. Дочка, девочка лет десяти, страдала врожденным пороком сердца и сердечной недостаточностью, губки у нее были почти черные. Вскоре эта девочка умерла. Потом мы узнали, что ее мама, тетя Вера, после окончания войны вернулась в Ленинград и там, из-за  одиночества, покончила с собой.

     Наступила осень. От отца приходили письма. Мы жили на средства по его аттестату. Я пошел в школу. Было плохо с тетрадями, разрезали и сшивали тетради из газет. В них и писали.

    Осенью  нас вывозили на подсолнечник. Я впервые видел промышленные посадки подсолнечника. Это были прямые крепкие и высокие стебли, наверху у которых висели тяжелые черно-желтые шляпки созревших семян. Часть из них уже валялась на земле.  Взрослые срезали шляпки, а мы должны были собирать их  и относить в корзины. Конечно, мы вдоволь погрызли семечек.

     Начались и уроки естествознания. Иногда их проводили в школьном дворе. Учительница говорила нам: «Повернитесь дети лицом к солнышку». Повернулись. «Утром солнышко на востоке. Там Сибирь. А за спиной у вас - повернитесь кругом – это запад, там Москва, там Ленинград, там Сталин, там война с  фашистами. Днем солнышко будет указывать уже на юг, там Каспийское море, там Волга и Сталинград». Страна наша была большой, и меня казалось счастьем, что я живу не где-нибудь, а в Советском Союзе.

     К нам в класс приходил пионервожатый, мальчик из седьмого класса. На груди у него был повязан красный галстук. Он следил, чтобы мы не дрались на переменках и никого не обижали, особенно девочек.

    Постепенно у меня накапливались медицинские наблюдения. Я уже знал, что такое рахит, чесотка. А тут увидел у мальчишки выпадение прямой кишки. Когда он натуживался, кишочка вылезала и болталась, а ему не было больно.

    К нам иногда заходили соседи по московскому двору, помогали: кто примус починит, кто дров притащит, кто часы-ходики наладит. Тогда между людьми так было принято, да и понимали они, что матери с тремя детьми тяжко.

    У мамы уже давно кончилось молоко в груди, а младший – Вовка, которому должно было исполниться полтора года, часто болел и еще не ходил. И вот я, по поручению мамы, отправлялся через две улицы к тете Лии, веселой и толстой женщине, которую я помнил еще по нашему довоенному московскому дому и у которой, как и у нас, было трое мальчишек. Младшему было ровно столько, сколько и нашему Вовке. Я приходил к ним с чистым граненым стаканом, закрытым марлей, и тетя Лия сцеживала при мне молоко поочередно из обеих грудей. Молока у нее было много. Из розовых сосков оно брызгало в стены стакана, сверкая на солнышке. Она в это время обо всем меня расспрашивала и смеялась. Она любила смеяться, и молоко у нее, наверное, было веселое. Мне даже завидно было, что все это Вовке. Я осторожно, чтобы не разлить, нес это богатство к нам домой, и Вовка пил его из бутылочки с соской и, напившись, засыпал прямо с соской во рту, молоко было веселое, а он почему-то засыпал. Так было каждый день, наверное, целый месяц. Мучительно долго шла война, и мы ждали, когда наша армия и товарищ Сталин победят, и мы вернемся домой.

     Как-то мы с мамой ходили в город за керосином. Он был нужен для керогаза и керосиновой лампы – электричества в этом районе города не было.  Несли вдвоем, просунув палку в ручку банки, керосина было литров 5, это было тяжело.

     Вовочка  чувствовал себя неплохо, начинал ходить, держась за ручку. Мы с Сашей ходили в школу. Там был строгий санитарный контроль. Боролись с вшивостью. Дежурные по классу утром осматривали у всех волосы и подворотнички. Если находили вшей, докладывали учительнице и отправляли домой. Особенно доставалось эвакуированным, в том числе и нам с Сашкой. Были трудности с мытьем, как столько воды разогреть? Подворотнички подшивали и проглаживали утюгом. Но и мы сами были дежурными санитарами.

      Жизнь нас взрослила, но мы упорно оставались детьми. У нас были металлические колесики,  и мы, соревнуясь, катали их по покатому полу,  кто дальше. Причем именовали каждое катание ударами по врагу: сталинским, ворошиловским, чкаловским, буденновским и т.п. Собирали всякие тряпки или вещички и обменивали на свистульки («уди-уди»), когда приезжал старьевщик с повозкой на лошади. Рядом с лошадью бегал жеребенок. Мы его кормили травой и ласкали.

     Мы любили рисовать. Я рисовал лошадей или головы лошадей и мечтал иметь собственного жеребенка. Саня рисовал танки и стреляющие пушки.

     Подходил к концу октябрь, стало холодно, хотя снега еще не было. Когда мы ходили с мамой за покупками (отоваривали карточки, покупали молоко и картошку, приносили керосин и свечи), она мне рассказывала разные истории, в том числе о себе. За Вовкой во время нашего отсутствия присматривал Саша. Мама, я думаю, трезво оценивая свое слабое здоровье, старалась рассказать мне, третьекласснику, как можно больше о себе, о стране, о своих родителях. Наверное, она хотела, чтобы позже я мог рассказать об этом младшим братьям. 

     Как-то она прочла мне и даже тихонько напела стихотворение «А мой сурок со мною» (музыка Бетховена), сказав, что в душе у каждого человека должно быть что-то свое, святое, способное согреть и защитить в беду. Я думаю, что с тех пор в моей душе поселился сурок.

    В другой раз она рассказала об образе Сони из книги Льва Толстого «Война  и мир», которую я тогда еще не читал, и добавила, что Соня – это она сама, ее сущность, и что, когда ее не будет, я смогу встретиться с ней, открыв эту книгу. Было непонятно, как это ее не будет, если она есть.

    Рассказала она мне и о своем детстве. Родилась она в Белоруссии. Мать ее в родах умерла, поэтому к имени Мария ей добавили и имя ее матери – Фанечка. Отец ее был поселковый фельдшер, честный и уважаемый человек.

     После смерти отца, а было ей тогда 7 лет, жила она у родственников, испив всю горечь сиротства. Была фотография, на которой был запечатлен выпуск ее гимназии: все были в белых праздничных платьях, только она, одна, сидела с краешка в скромном сереньком платьице.

       При Советской власти окончила дошкольное отделение Герценовского педагогического института в Ленинграде. 25-ти лет вышла замуж за нашего отца, военного инженера, в прошлом рабочего, рабфаковца, коммуниста.    Проходя мимо кладбища в Петропавловске, она поведала мне, что над могилой ее мамы растет ольха, а над могилой отца – клен.  Она говорила, что нужно знать и помнить свое прошлое, тогда и твоя собственная жизнь станет более долгой и содержательной.

    В ноябре выпал снег, похолодало, начались ветра. В доме стало холодно, хотя хозяева топили. Пол был земляной и холодный. Как-то сразу все, кроме меня заболели. У Саньки голова покрылась корками золотистого цвета, говорили, что это золотуха, что-то связанное с туберкулезом. Он перестал ходить в школу. Вовка заболел дизентерией. Что бы не съел, все, даже кипяченое молоко, вызывало у него понос. Стал лихорадить.

     Слегла и мама. С ней было что-то непонятное: очень высокая температура, с размахами, ознобы и поты. Она сильно кашляла, хотя и без мокроты. Приходила участковый врач, молоденькая женщина, внимательная, но, наверное, малоопытная. Положить маму в больницу или хотя бы сделать рентген было немыслимо: детей-то куда деть? Она не знала, что с мамой -  пневмония или грипп? Какое тогда было лечение? Я приносил из аптеки аспирин, стрептоцид. Она пила горячий чай с малиной (давали соседи), кипяченое молоко, но лучше ей не становилось. Вовочка плакал, лез к ней и часто оправлялся прямо ей на простыни и одеяло. Никакой стирки не было, просто мокрой тряпкой все это вытиралось, в том числе и мной, ведь мама почти не вставала. Я был ее единственным помощником. А ведь я еще учился, и уроки делал при свете керосинки.

     Я научился зажигать керогаз, ставить на него молоко и картошку и, погасив, снимать кастрюльки. Вовка, горячий и обкаканный, требовал, чтобы его носили на руках. Я носил его, качал, пел ему песенки. А он извивался в руках и кричал. Говорили, что у него «антонов огонь». Приехал детский врач и велел отправить его в инфекционную больницу. Его закутали в одеяло и увезли. Тревога нарастала. У мамы появилось кровохарканье. Она первая поняла, что у нее туберкулез. 

     Хозяйственные вопросы пришлось решать мне. Знакомые перестали приходить. Не интересовалась нами и та женщина, которой так помог наш отец в свое время. Может быть, боялась заразиться и заразить своих детей, или мама уже перестала быть ей полезной.

    Проблемой было получение хлеба по карточкам (три детские и одна иждивенческая). Поскольку я это делал раз в неделю, то хлеба набиралось немало. Сложность состояла в том, что мы были прикреплены к булочной за вокзалом, где я еще весной учился в школе. Там работала знакомая нам продавщица. Получив хлеб (или муку), я должен был идти домой через полгорода. А ведь было уже темно. Я шел осторожно, как будто  совершал партизанский рейд в тылу врага. Главное было в том, чтобы не нарваться на местных ребят, могли ведь и отнять. Если была опасность, я обходил целый квартал. Без хлеба – нам было бы не прожить. Ходил за хлебом  несколько раз. Мама ждала меня и говорила, что я -  ее палочка-выручалочка.

     О Вове мы некоторое время ничего не знали. Мы даже не знали, где расположена больница, в  которую его увезли. Некому было узнавать. Но в начале декабря Вовку неожиданно привезли домой, сказав, что врачи решили, что он не жилец и что лучше, если он умрет дома. Он был истощен и слаб, но понос у него прекратился. Что с ним делать, чем кормить? Мы в то время варили картошку и с молоком делали пюре. Жиденькое такое пюре. К нашей радости, он стал  есть это пюре. Мы даже ограничивали его, но он просил добавки. Я его кормил с ложечки. Животик у него стал большой. Но температуры не было и поноса тоже, только газики отходили. Это был успех, появилась надежда, что он не умрет.

    Темными вечерами мы подолгу разговаривали с мамой. Она первая объяснила мне, кто такой коммунист, сказав, что это не просто хороший, честный человек, но такой человек, которому мало жить только для себя, и он борется за освобождение других людей. Поскольку я это не очень понял, добавила, что коммунист – это наш отец, и что коммунистом можно стать, уже будучи пионером. Она пояснила мне, что фашизм – это жестокая вседозволенность, самое подлое явление на земле и что его можно встретить не только на фронте.

     Общее положение наше стало критическим и долго так продолжаться не могло. Мама дала подробную телеграмму отцу, в которой сообщалось, что мы погибнем, если он не сможет срочно забрать нас в Москву. Она понимала, что раз возникло кровохарканье, то процесс в легких становился открытым, а значит опасным для нас, детей. Шли дни. Я спал и под подушкой у меня были сложены папкины гимнастерки. Так приятно было ощущать его родной запах. Мы ждали его как  спасение.

    Всю эту осень и начало зимы связь с отцом не прерывалась, но письма  того времени почти не сохранились, и поэтому я их не привожу. Но помню, что в одном из них отец сообщал нам, что в ноябре, по приказу командования, слетал на Северный Кавказ и забрал там свою дочь от первой семьи, Ольгу, попавшую туда после эвакуации из блокадного Ленинграда.

      Дело было так. Ольга (15 лет), ее мать (первая жена отца) и сестричка лет шести, вырвавшись из Ленинграда, эшелонами месяца за два добрались до Сталинграда. Здесь от дизентерии мать Ольги умирает, а младшую девочку берут к себе какие-то военные врачи. Олю отправляют эшелоном на Кавказ, в станицу Георгиевскую (Минеральные воды) Там ее устраивают в одной семье. По совету старших она пишет письмо маршалу Б.М.Шапошникову: «Дяденька Шапошников, найдите моего папу, он военный, работает в Москве, пусть он меня заберет».   

      Отец летит до Астрахани попутным военным самолетом и добирается до Георгиевской. Встречается с дочкой, но выехать им удается лишь через Махачкалу и Каспий (развертывается Сталинградская битва). А затем, через Гурьев и Заволжье, они добираются до Москвы. Невероятная история человечности в то страшное время.                      

     В 20-х числах декабря отец приехал за нами. Вот радость-то была! Он получил разрешение вывезти нас в Москву, хотя возвращение  из эвакуации  тогда было запрещено: был самый разгар Сталинградского сражения.  Собрались, забрали справки из школы об окончании полугодия. Отец пропадал в Управлении железной дороги, выбивая билеты. Удалось ему получить их только до Челябинска. Я успел сбегать в наш старый дом, чтобы забрать у своего друга «Малахитовую шкатулку», подарок отца, которую я дал ему почитать, но он ее не  нашел. Зачитали. Это была первая потеря в моей жизни. Сколько их еще будет.

     Числа 23 декабря мы уехали. Впятером занимали купе. В Челябинске застряли дня на два.  В здании вокзала мест не было. Лежали на матрасах, на кафельном полу в красно-белую полоску, закрывшись одеялами, в пальто и в валенках. Мама была очень слабенькая, с температурой, харкала кровью. Люди ходили и ходили мимо нас. Красноармейцы бегали за кипятком. Пахло дымом и углем. Отец купил на базаре большой глиняный горшок топленого масла и велел мне сидеть у вокзальной двери на морозе, чтобы масло не растопилось. Сказал, что масло - это спасенье для мамы и его нужно довести до дома. Наконец, нам дали билеты на поезд. Ехали долго в холодном купе. Масло довезли. Спустя 50 лет я был в Челябинске и посетил это бывшее вокзальное помещение. Тот же кафельный пол в полоску, та же тяжелая дверь, у которой я сидел, сторожа горшок с маслом. Горькая память.

     В Москву мы приехали 28 декабря. Цифра какая-то заколдованная: уезжали 28 июля 1941 г., приехали в Петропавловск из деревни 28 декабря 1941 г. и вернулись в Москву 28 декабря 1942 г. Здесь нас встречала Оля.      

 

 

МОСКВА, 1943 ГОД

 

       Сразу после нашего приезда, в первых числах января, Москву бомбили. Ночью по радио объявили воздушную тревогу, мы собрались, взяли питание, воду, документы и побежали к нашему стадиону во дворе. Оказывается, там было выкопано бомбоубежище. Пока бежали, видели в небе над головой белый от лучей прожекторов летящий немецкий самолет. Забежали в бомбоубежище, спустились по ступенькам вглубь и сели на свободные скамейки. Помещение освещала одна лампочка. К счастью, тревога была отменена быстро. Вернулись домой досыпать прерванный сон.                           

    Спустя неделю маму увезли в туберкулезную больницу на ул. Бауманской. Это было в часе ходьбы от нашего дома. Я приходил к ней, рассказывал о нашей ребячьей жизни. Это ее живо интересовало.  С Вовой тогда сидела приходящая бабушка. Помогала и Оля. Я с Олей дружил, иногда мы вместе ходили в кино. Мама обследовалась, и на рентгене подозрения на туберкулез подтвердились: в легком уже была свежая каверна. Чем лечить? Тогда даже стрептомицина не было. Главным считалось питание, витамины, тем более, что она была истощена.  Отец старался, как мог. Была зима, юг страны был отрезан войной, поэтому  ни о каких фруктах не могло быть и речи.  Я узнал, что улица Бауманская названа в память о большевике Баумане, который был убит здесь черносотенцем отрезком водопроводной трубы.

    Я продолжил обучение в третьем классе, Санька – в первом. Школа была уже другой – на шоссе Энтузиастов, за Горбатым мостом. Появлялись новые друзья, но основное общение происходило во дворе.

      В свободное время занимались коллекционированием почтовых марок.       У соседского мальчика, Адика, еще до войны отец побывал в Италии и Испании, и у него в диване хранились сотни шикарных марок с изображением каравелл, дворцов, лошадей.  Многие были, вероятно, очень ценные. А он ничего этого не понимал и не мешал нам потихоньку заимствовать их у него. Благодаря маркам мы охотнее занимались географией и историей.

      А тут еще к нам приехал и даже немного пожил у нас дядя Гриша, мамин брат, который до войны работал на строительстве Беломоро-Балтийского канала в г. Мончегорске. Он подарил нам большие амбарные книги. Там мы и наклеивали свои сокровища, частично портя качество марок. Эти книги с марками хранятся у брата Володи до сих пор. Дядя Гриша навещал маму в больнице. Мы его любили. Он ласково называл нас «чернушками», имея в виду наши черноволосые головы. У него на лбу была дырка, покрытая кожей, след полученной в детстве травмы: наткнулся на лыжную палку. Он был настолько близорук, что держал газету в сантиметре от очков.

    Конечно, главная тревога для всех была связана с идущей в то время Сталинградской битвой. Звучали фамилии командующих Жукова, Чуйкова. Рассказывали о доме Павлова. Теперь у нас было радио, и мы следили за ходом боев. В передачах «От советского информбюро» Левитан зачитывал четкие и строгие приказы Верховного главнокомандующего И.В.Сталина.

    В госпиталях было много раненых. Ближайшим к нам был госпиталь им. Н.Н.Бурденко. Мы ходили туда, через парк МВО, Госпитальную площадь,   Синичкину (Солдатскую)  церковь. Еще дальше были Немецкое кладбище, Лефортова слобода, места размещения в прошлом, еще при Петре 1,  Семеновского и Преображенского полков.

     Отец продолжал работать на своем заводе, попросту пропадал на работе. Предприятие было оборонным. Рабочих нехватало, и на заводе трудились даже подростки. Отец устроил на завод и Ольгу. На проходных военных заводов, в том числе и на нашем – в Лефортове, - обыскивали рабочих. 14-тилетняя девчонка, ученица в одном из цехов, у которой не было родни, попыталась вынести на себе кусок меди. Когда вахтер распахнул телогрейку, оказалось, что под ней у нее ничего не было, лишь свисали худые грудки.  Вахтер не пожалел, девочке дали 5 лет тюрьмы. Такое время было – шла война.

     У соседей по бараку жил психически не вполне здоровый родственник - дядя Вадим, одинокий и неразговорчивый. У него не было детей. В армию его не брали, а на заводе он кем-то работал. Но у него был талант: он сам сконструировал диапроектор, редкий в то время аппарат, и показывал цветные картинки, кинофильмы для детей: в общем, сказки. Удивительно, но он любил, когда к нему приходили дети из  квартир нашего барачного коридора, чтобы посмотреть эти цветные картинки (тогда ведь еще не было мультфильмов и не было телевидения). В его комнатку набивалось до десятка ребятишек. Он с удовольствием показывал эти слайды, но, поскольку у него были головные боли и он не любил шума,  все сидели смирно.  Такая у нас была редкая радость. В коммунальной квартире взрослые вообще старались уделять внимание детям, подчас заменяя им  родителей, бывших на фронте или пропадавших на работе.

      Вовочку отец устроил в ясли с недельным пребыванием. Они  были недалеко. Ему нравилось там, он с детьми лучше развивался, восполняя упущенное во время болезни. Но и нам он радовался. Единственное: он совсем не мог видеть маму. Его к ней не возили, это было опасно.

     Саша учился, но отставал от других.

     Отец заставлял нас чистить обувь, приговаривая, что «лучше смазывать сапоги, чем карман сапожнику». Приучал нас к порядку. Дома у нас было много книг - несколько шкафов с полками. Я уже пытался разбираться с этим, по совету мамы прочел «Каштанку» Чехова и «Му-му» Тургенева и,  Корнея Чуковского.  Я преодолел свою прежнюю нелюбовь к чтению.

    Оля была девочкой нервной, сказывались ее переживания (блокада, потеря мамы). Были случаи, когда она шлепала Саньку. Я знал об этом, но маме не говорил, а Санька пожаловался. Мама написала мне из больницы, чтобы я «всегда говорил правду и при этом никого и ничего не боялся».

    Весной к нам во двор стали возвращаться семьи из Челябинской области и г. Петропавловска. А Димка Ершов, мальчик с больной ручкой, вернулся еще раньше. Мама у него умерла в г. Свердловске, и из эвакуации его забрал  отец, известный еще до войны шахматист. Этот мальчик был лидером в нашем дворе. У него были целые полчища оловянных солдатиков, и он хорошо играл в шахматы. Шахматистом я не стал, но первые игры я сыграл по его инициативе.

    Было голодно, и Димка придумал воровать запасы продуктов из погребов, расположенных в подполье  квартир нашего дома. Он превращал все это в игру, словно мы партизаны и крадемся по подземным ходам к пещерам, где хранятся нужные нам припасы. Нас было четверо или пятеро, не старше третьего класса Действительно, существовал узкий и извилистый лаз, уходящий из подъезда в подполье. Влезть в него и ползти по нему могли только худенькие и юркие ребятишки. На шухере во дворе оставляли толстяка, который не мог влезть в узкое отверстие. Он следил за тем, чтобы жители дома ничего не заподозрили. А сами мы,  вооруженные фонариком, во главе с Димкой, уткнувшись в зад друг другу, тихонько ползли вперед, пока не открывался вид в первый и очередные подвалы. Мы поочередно вылезали в подвал, в некое пространство под полом, осматривались и радовались находкам: банкам с американской тушенкой, с помидорами и огурцами, мешкам  с картошкой, освещенными лучом фонарика. Все это было таинственно и казалось настоящим приключением. Иногда малыши в квартирах, ползавшие по полу над нашими головами, начинали звать своих мам, так как они слышали, что под ними «скребутся мышки». В это время мы замирали и гасили фонарик. А затем продолжали партизанский рейд. Димка собирал в мешок добычу, особенно мясную продукцию, и, развернувшись в обратном направлении, отряд возвращался к  месту входа в лаз. Интересно, что, хотя у нашего предводителя была одна рабочая рука, он умудрялся и мешок тащить, и фонариком подсвечивать.

     Наблюдатель наверху давал нам знать, что в подъезде все спокойно, и мы, по одному вылезали в коридор и покидали подъезд дома. На улице мы отряхивались от песка, которым запачкались, и разбредались по домам. Двум-трем «партизанам» вечером разрешалось тайно придти к Димке и отведать жирной свиной тушенки с хлебом. Остальные об этом не знали и на самом деле думали, что это замечательное и опасное приключение носило тренировочный характер. Через неделю пропажи обнаруживались, но никому и в голову не  приходило, что  это результат чьей-то умело проведенной операции. Постепенно разговоры прекращались, хотя некоторых все-таки «мучили тайные сомнения», связанные, прежде всего, с Димкой. Но не пойман – не вор.  Удивительно, что мне (Сашка не в счет, он был маленький) не приходила в голову мысль, что мы крадем продукты у бедных, у семей фронтовиков. Прелесть игры заслоняла мораль. Димка, который был на 2-3 года старше меня, не мог этого не понимать. Но ведь и он продумывал, готовил и предпринимал операцию не только из-за возможной банки тушенки. В конце концов, он мог бы сделать это и один. Он был великий комбинатор.

    К весне завершилась разгромом немцев Сталинградская битва. В плен сдался фельдмаршал Паулюс. Но немцы были еще очень сильны. Летом 1943 г. стал активизироваться фронт в районе Курска. Главное состояло в том (говорили взрослые), что впервые стратегическая инициатива перешла к нам.

    Отец перешел на работу старшим военпредом на заводах по выпуску артиллерийской оптики в системе Главного артиллерийского Управления. Без мамы ему тяжело было с нами. Хотя мы были теперь в одном городе, но болезнь мамы и ее постоянное пребывание в больницах, делало нас беспомощными, так как отец должен был постоянно находиться на работе. Для него это была большая проблема. Вот он и пошел в военпреды, там хотя и были частые поездки по заводам, , выпускавшим артиллерийскую оптику (Люберцы, Раменское Горький, Красногорск), но было и больше свободного времени. Вот он и разрывался между домом и работой, да ведь еще и о маме приходилось хлопотать. Чем мы могли его радовать? Только умением быть такими же терпеливыми и верными, как он сам. Мы старались, в том числе и Саша. Он хоть и был безалаберным, но был действительно очень добрым мальчиком, мог последнее отдать и жалел брошенных собачек.

     К лету 1943 г. стали прорываться скупые сведения о ленинградцах. Блокада продолжалась. Было известно о многотысячных жертвах голода. Отец узнал, что дедушка, Иван Григорьевич, умер в конце 1941г., бабушка  в апреле 1942 г. С ними в 1941 и 1942 гг. жили младший брат отца, Александр Иванович, и его семья (жена и дочь). Стал известен такой факт: дедушка, сидя в кресле, позвал внучку и попросил молочка. Девочка растерялась, так как они давно уже не видели молока, и обратилась к бабушке, что ответить дедушке. Та сказала: «А ты налей стакан воды и дай ему». Когда внучка подошла к деду с водой, тот был уже мертв. Умер, сидя в кресле. А ведь они жили на Ржевке (окраина Ленинграда) и у них здесь же был огород (картофель), но это не спасло -  из-за блокады и уничтожения Бабаевских складов с продовольствием в сентябре 1941 г. в городе быстро наступил жесточайший голод.

   Дядя Саша сумел отправить свою семью зимой по «дороге жизни» в Вологду и дальше на Алтай, а сам остался, так как работал на военном заводе. Мертвого дедушку он отвез на санках на Пороховское кладбище, где его похоронили в братской могиле.  Позже наступил черед бабушки. Она умерла от истощения и была захоронена в той же братской могиле. Дядя Саша остался один. У него был митральный порок сердца, и он был не годен к воинской службе. Стал отекать. Упросил военкома, чтобы его взяли в медсанбат санитаром. Там он хоть что-то ел. Умерли в это время от голода несколько человек из большой семьи Кирилловых – рабочих и специалистов артиллерийского полигона на Ржевке. Было известно, что пропал без вести (погиб) на Карельском фронте двоюродный брат отца по линии Кирилловых, Павел Григорьевич Новоженин, оставив в Ленинграде жену и дочку Лизаньку. Более подробных сведений в 1943 г. отцу получить не удалось.

     Стали приходить письма с Урала, из г. Молотова, от маминой подруги Марии Сергеевны, из Казани от родных. Люди, разбросанные войной, находили друг друга.

     Вернулась в Москву и та семья, которая эвакуировалась в Петропавловск с заводом, и в устройстве которой такое большое участие принял наш отец.  Когда нам прошлой осенью было очень плохо, умирал Вовка, и заболела туберкулезом мама, жена Северова, будучи совершенно здоровой и имея домработницу, тетю Агашу, ни разу не навестила нас, просто вычеркнула нас из своей памяти.  Узнав об их возвращении, мама попросила меня бросить в их почтовый адрес (а жили они в одном коридоре с нами) томик Чехова с рассказом «Хамелеон». Мама не была злой, но она была справедливой. Это был диагноз. Я выполнил ее просьбу.     Мама мне всегда казалась той скромной девочкой в сереньком платье, которую я как-то увидел на фотографии, каким-то исключением, хотя она сама исключительным в своей судьбе считала только то, что стала матерью трех мальчиков.

     Одно время мама лежала в туберкулезной больнице возле Сокольников, на проспекте Русакова. Она выходила ко мне во двор, мы сидели на толстых спиленных деревьях и подолгу беседовали обо всем. Она узнала от меня, что у парка «Сокольники» продают мороженое, но дорого, 32 руб. за пачку. Я еще никогда за всю войну не пробовал мороженого. Я не просил, но мама дала мне денег, и я купил себе четвертинку пачки за 8 руб. Пачки разрезали.

     В августе нас с Сашей послали в заводской пионерский лагерь под Москвой, в Барыбино. Воздух был чистым, нас регулярно кормили и мы играли («Все цветы мне надоели, кроме…»). Возвращались ночью, на трехтонке, доверху нагруженной картошкой. Лежали сверху на тенте, вцепившись в веревки, чтобы не свалиться. С нами была и пионервожатая.

     Я перешел в 4 класс, а Саше пришлось вновь пойти в первый. Маму отправили в туберкулезный санаторий в пос. Болдино Горьковской области. Там ей стало лучше, но в письмах она писала, что при малейших движениях начинает кашлять и задыхаться. Главное состояло в обеспечении ее питания. Как-то отец, посещая ее, взял меня с собой. Сойдя с поезда, где-то возле г. Владимира, мы с отцом долго шли пешком по дороге на Болдино. Пересекли большую дорогу, которая именовалась Владимирский тракт. Отец рассказал мне, что при царе по этой дороге гнали заключенных в кандалах, чтобы не разбежались, в том числе политических, большевиков. Мы много говорили с ним о Революции,  о том, что она дала трудящимся.

     Болдино нас встретило большой дворянской усадьбой,  с белыми колоннами и высоким крыльцом. За усадьбой располагался густой лес. Мама в этот день чувствовала себя лучше, ей разрешили выйти в лес возле санатория, и мы втроем около часа гуляли по тропинкам. Когда мы вернулись, к нам подбежала девушка очень красивая, с ярким румянцем на щеках. Казалось, что она пышет здоровьем. Она поговорила со мной как с равным. Когда она ушла, мама с горечью в голосе объяснила мне, что эта девушка на самом деле тяжело больна, что у нее быстро прогрессирующая чахотка.

     Потом нас позвали обедать. Был суп с фрикадельками, жареная картошка с котлетами. Котлет было целых две и стакан компота. Объеденье. Отец поел быстро, а я, как всегда, ел медленно. И тут между первой и второй котлетами позвали в автобус, который вот-вот должен был уехать. Пришлось оставить пиршество. Уехали в Москву. Я не уверен, но мне всегда казалось, что это было пушкинское Болдино. Особняк уж точно был похож.

        В мои семейные обязанности входило получение хлеба по карточкам. Хлебозавод располагался на нашей, Красноказарменной улице, недалеко от дома. Опасности никакой не было, не то, что в Петропавловске год назад, Булочная была при хлебозаводе, хлеб всегда был свежим, а запах его был волшебным. На трубе хлебозавода была выложена дата:  «1933 год». Я считал этот хлебозавод своим ровесником. Ровесник стоит и сейчас.

 

 

 МОСКВА, 1944 ГОД

 

      В январе наши войска сняли блокаду Ленинграда окончательно. Это произошло 26января, в день моего рождения. 11 лет – это было уже не мало! Как-то мы с отцом переходили «площадь трех вокзалов», и он сказал мне «Мишка-шишка!», а я ответил: «Шишка – не шишка, а бугорок не маленький!». Смеялись.

     В день смерти В.И.Ленина (тогда так было принято, как бы в продолжение ленинского призыва), меня приняли в пионеры. В школе был сбор, на котором вручали красные галстуки, а когда я шел из школы домой, то, несмотря на январский мороз, расстегнул пальто, чтобы встречные видели, что я пионер.

    В ходе 3-й четверти школы разделили на мужские и женские, и я перешел в школу тоже у Горбатого моста, но ближе к дому. Разделение школ не украсило нашу ребячью жизнь. С этим временем у меня связано несколько воспоминаний.

     В классе распределяли, кому отдать ботинки, подаренные шефами. Ботинки были со шнурками. Учительница объяснила нам, что у семей разный достаток и разное количество детей. И назвала трех самых бедных из нас. (Богатых-то не было вовсе, это же был заводской район). А дальше решало голосование, это было справедливо. Ботинки были вручены одному из них, у него, кстати, из старых уже пальцы торчали. Но довольны были все.

    Вспоминается острый запах йода и пыльная аптечная посуда в ящиках с опилками на складе санитарного имущества на шоссе Энтузиастов, сразу у Горбатого моста, напротив нашей школы. Нас, учеников 4-го класса, посылали вместо уроков на склад, сортировать аптечную посуду. Шел 1944 год, фронт был уже далеко от Москвы, но мы, мальчишки, хорошо понимали, как на фронте нужна наша помощь, и мы старались.

      Горбатый мост – он и впрямь тогда был горбатый, с крутым подъемом. Машины – полуторки, трехтонки – с трудом  въезжали на него, так, что содержимое кузова становилось видно. Частенько и примерно в одно и то же  время на них возили  жмых из подсолнечника. Мы, мальчишки, цеплялись за низкий борт, палками сшибали куски жмыха, пока шофер не видел, да если бы и увидел – на подъеме машину не остановишь. Собрав куски, разбегались. Жмых был твердым, но сладким. Чем не еда, если ничего другого не было.

     Мама болела. Иногда возникали светлые промежутки в ее состоянии. Тогда ее отпускали домой. Обычно это было летом, когда было тепло. На улицу она не выходила и по дому мало что делала, больше лежала, но  было такое счастье  быть вместе.  Я при ней стал больше читать. Читал я даже «Войну и мир» Л.Толстого (сокращенный вариант). На кухне женщины удивлялись моей начитанности и провокационно спрашивали: «Почему Наполеон не выиграл сражения под Бородино, и если бы Кутузов не вывел войска, еще неизвестно было, чем бы  закончилась битва?» Я отвечал: «Всему виной был насморк у Наполеона. Так считал Толстой».

      К лету в Ленинград уехала Ольга. Ей было уже 17 лет. Под Ленинградом, в поселке Ольгино, на берегу Финского залива, жила ее бабушка, которая пережила блокаду и  сохранила дом. Наша мама с Ольгой была не очень дружна, может быть потому, что отец ее любил. Ее отъезд как-то упростил отношения в семье.

    Навестила маму в это время ее племянница Мурочка, дочь  брата Яши. Дядя Яша был известным профессором-эндокринологом в Ленинграде. В начале блокады они успели выехать в Казань. Весной 1944 г. он простудился, консультируя своего заболевшего товарища, и умер от тяжелой пневмонии. Мурочка была молодой врач-терапевт, ее мобилизовали на Волховский фронт после окончания института в Казани, но мой отец сумел ее отозвать с фронта, и она уволилась из армии. С мамой они были очень дружны. Я видел, как они были счастливы, что повидались.

     Как-то к маме зашла ее прежняя сотрудница по заводу. Они поговорили, вспомнили знакомых того времени, и женщина ушла. Перед уходом мама попросила ее что-то купить и дала 5 руб. А чтобы ей не возвращаться, послала с ней меня. По дороге на рынок, женщина вдруг изобразила, что  деньги она потеряла. Стала оглядываться, разводить руками. А я-то видел, что она деньги спрятала под пятку в ботинке. Но я не стал  разоблачать этот обман. Женщина была очень худая, и я подумал, что ей не на что жить и что поэтому она украла деньги. Мы расстались. Маме я ничего не рассказал, а она и не спросила. Мне показалось, что она все знала.

     К маме заходила и тетя Лия, та, которая в Петропавловске сцеживала свое «веселое» молоко для Вовочки. У нее тоже было трое мальчиков. Мы забегали к ним, дружили. Их старшему мальчику купили аккордеон. После войны он стал известным композитором-песенником. Его  фамилия была Темнов.

     В коридоре барака жила семья командира Рызвановича. Их мама, в прошлом учительница, была очень больной женщиной. Она задыхалась при малейших движениях, лежала на высоких подушках, так ей было легче. Румянец на щеках делал ее очень красивой. У них был сын, чуть моложе меня, Юра. Она много рассказывала нам из книг. Это были тихие беседы. Иногда она нас угощала кисленькими «витаминками храбрости», так она называла таблетки витамина С.

      Как-то мы играли во дворе. Приехала машина скорой помощи и через 15 минут из дверей барака на носилках вынесли Юркину маму. Она задыхалась, стонала и изо рта ее вытекала пена. Взрослые сказали, что это отек легких. У нее был порок сердца. Мои медицинские наблюдения увеличивались. .

     Летом, когда маму опять послали на лечение в санаторий Болдино, Санька устроил катастрофу. Прибежал домой, что-то искал, забрался на буфет, а буфет возьми и упади. Из буфета посыпалась посуда, в том числе, фарфоровая, с витыми ручками, и, конечно, вдребезги. Буфет одним углом оказался на кровати, и это спасло  голову Саньке, так как она оказалась именно здесь.  Это было при мне. Отец должен был придти вечером. Позвали соседку, бабушку Лукашенко, добрейшую старушку. Она помогла убрать осколки и поставить на место упавший верх буфета. Саньку она спрятала у себя, чтобы уберечь его от наказания. Отец, конечно, был расстроен, когда увидел размеры бедствия. Фарфор принадлежал еще его бабушке. Чтобы спасти Саньку, пришла целая делегация женщин во главе с бабушкой Лукашенко.  Рассказали отцу, как переживал Санька, даже пытался склеить чашки. Отец не стал снимать ремень. Исстрадавшегося Саньку ввели, и отец от усталости даже не ругал его, а просто махнул рукой. Пронесло.

     Летом мы, ребята нашего двора, смотрели первый за все время войны салют, который по приказу Сталина, был проведен в Москве и других городах в честь победы  под Курском и Белгородом. Мы залезли на чердак двухэтажного барака, с которого отлично были видны шпили Курского вокзала и может быть даже Кремль. Москва тогда была малоэтажной. В темнеющем небе были видны строчки трассирующих пуль из пулеметов и разрывы снарядов. Вот здорово-то было!

    Пленных немцев провели по улице Горького в окружении красноармейцев с винтовками в руках.

     7-го ноября была демонстрация на Красной площади. Я и другие ребята присоединились к колонне трудящихся какого-то района Москвы и прошли с ними через площадь, мимо Мавзолея Ленина, на трибуне которого стояли руководители страны. Я видел (впервые!) товарищей Сталина, Ворошилова, Буденного, Молотова и других, в которых мы так верили, когда нам было плохо в эвакуации. А народ нес транспаранты, знамена, пел и радовался. И никто этот народ радоваться не заставлял. Пели «Утро красит нежным цветом стены древнего Кремля…», «Москва – столица, моя Москва» и другие замечательные песни.  Конечно, на демонстрацию ходили не все.

    Я слышал от взрослых, что в стране были и враги, что с ними ведется постоянная борьба. Во двор к нам заходил командир по фамилии Метлин с двумя шпалами в петлицах. Он раньше работал с отцом на заводе. Встречались они дружески. Отец рассказывал, что еще до войны этого человека осудили за то, что не донес на кого-то, но потом оправдали. И отца наказали за то, что в 1937 году на собрании не выступил против своего начальника, даже заступился за него. Отец получил строгий выговор, который позже был снят. Среди  друзей отца в течение всей войны был сотрудник  НКВД Дранишников. Они жили недалеко от нас, и мы дружили с его ребятишками. Я помню, он был простой и добрый человек.

     На проходной завода вахтером был цыган. Он ходил в шинели еще времен гражданской войны и у него были большие черные усы как у Буденного. Он был очень строг с сотрудниками, но к нам, детям, был добр и пропускал в заводской клуб, где можно было увидеть кино и передачи заводского телевидения.

      В этом и в прошлом году я не раз посещал Домик Дуровых, находившийся недалеко от Центрального Театра Красной Армии и от Областной туберкулезной больницы, где, начиная с этого года, подолгу лежала мама. В Домике был маленький зверинец и, вместе с тем, музей, рассказывавший о цирковой династии Дуровых. Шла война, и московским ребятишкам нехватало мира и покоя.  Посетив музей (он работал бесплатно), я шел к маме и рассказывал ей об увиденном там. С тех пор в душе у меня,  как память о Домике Дуровых и своем детстве, осталось теплое облачко.

    Как-то мы – дети – вместе с отцом были в гостях у дальнего родственника Бориса Яковлевича. Он был профессором, создававшим новые виды конфет. Конечно, мы пили чай с конфетами. Профессор и его жена, добрейшие люди, были знакомы с нашими родителями еще до войны. Борис Яковлевич был тот ученый, который первый в СССР придумал делать конфеты – «подушечки». Они не требовали обертки и, поэтому, были дешевле. Отец объяснил нам, что во время войны это было выгодно.

     4  класс я закончил хорошо. Санька перешел во второй. Он очень вырос, почти сравнялся со мной в росте. Отец, рассказывая маме о нас, подметил, что Санька даже «сознательнее» меня. Наверное, он имел в виду то, что у меня путь к доброму поступку всегда лежал через голову, а у Саньки руки и сердце часто опережали голову, и от того он был более искренен и  деятелен в добром деле, хотя по этой же причине часто и ошибался. 

     Летом в мои обязанности входило забирать  Вовочку из садика. Я должен был перевести его через шоссе Энтузиастов и дальше с километр тащиться домой. Пешком идти он  не хотел и через каждые 50 метров просился «на ручки». Ему было 3 годика, а мне 11, но он был уже тяжелым, и нести его на руках было утомительно. Идет за мной и просится. Я обернусь, и мне становится его очень жалко: ревет, слезы с горошину, потненький, одна лямка от штанишек висит, а главное – сопли, одна другой длиннее. Очень жалкий спутник. Растет без мамы. Ладно, думаю, надо помочь. Сопли и слезы вытру, штанишки подниму и тащу его на себе. А дома кашкой накормлю. Хороший мальчик был. Действительно, красивенький, как девочка, губастенький, кареглазый и с черными ресничками.

     Летом я и  Саша жили в городке Бор, что возле г. Горького. Там мы целый месяц отдыхали в лесной школе. Вовка в это время был в каком-то детском садике санаторного типа. Бор был известен крупным стекольным заводом, имевшим оборонное значение. Сюда приезжал и заодно проведывал нас отец. Запомнились высоченные волжские берега,  юркие кораблики, ходившие до Горького, которые в народе именовались «филянчиками», так как еще до войны были куплены у финнов. Там я прочел замечательную книжку Джека Лондона «Сердца трех». Отец активно нас, как теперь говорят, оздоравливал, поскольку мы были обречены на контакт с больной мамой.

     В августе я отдыхал еще и в лесной школе в Петровско-Разумовском. Тогда это было предместье Москвы. Шумное было время, дружба, влюбленности, освоение танцев. Я там научился танцевать фокстрот, танго, вальс. Танцевали под патефон. Познакомился с девочкой, которая на память рассказывала мне книжки Майн Рида «Всадник без головы» и Жюля Верна. Мне показалось, что она могла бы быть моим другом. Позже мы даже переписывались. Все это было впервые. Звали ее Надя Вершинкина. Больше мы с ней никогда  не виделись. Той осенью я научил танцам всех девочек нашего двора.

    Однажды мы с отцом слушали лектора ЦК ВКП(б) Свердлова, брата Я.М.Свердлова, в клубе завода «Серп и молот» Лекция была «О международном положении». Рабочие шли в клуб после работы (а ведь никто не гнал). Народу было – негде сесть, и мы с отцом сидели на галерке, хотя зал был огромным. Лектор – маленького роста, черноволосый, похожий на своего брата. Неформальность информации, большой объем знаний, самостоятельность оценок были тогда редкими. Анализировались положения на фронтах, достижения военной промышленности. Рассматривался вопрос о возможности открытия второго фронта американцами и англичанами.

    Во дворе у нас жила семья Думанян. Отец их был военным, а его жена, как и наша мама, болела туберкулезом, и у них было двое маленьких детей. Мама знала об их истории.  Они долго не решались, но были вынуждены отдать детей в детдом. А наш папка держался и несмотря на трудности, в детдом нас не отдавал.

    Раза два мы все, в том числе и Вовка, ездили на трамвае к маме в больницу на ул. Новая Божедомка. В тенистом сквере возле больницы стоял памятник писателю Достоевскому. Грустный памятник. Мама лежала в палате на втором этаже, в самой дальней комнате по коридору. Здание было старинным, палаты большие. В каждой лежало до десяти больных. Я запомнил: в коридорах и в палате стоял какой-то сладковатый запах, напоминавший запах меда. У больных на прикроватных столиках стояли небольшие аптечные пузырьки с завинчивающимися крышками. В них сплевывалась мокрота.

     Когда мы приходили, радовалась вся палата. Мама оживлялась, присаживалась, принимала наши передачи и подарки и поглаживала нас своими похудевшими пальцами. Волосы у нее были уже седые. Ей хотелось бы обнять нас, но она не могла себе этого позволить и только гладила нас по спинкам. Она расспрашивала нас о школе, а Вовку о садике, об учителях и воспитателях. А когда мы уходили, целовала каждого в затылочек, стараясь не плакать, и махала нам рукой до самой двери. У нее был трудный период – болезнь перешла в стадию чахотки. Ее поддували, чтобы сжать каверны в легких, и прижигали в горле, чтобы залечить язвы. Так нам объяснял отец. Нам и навещать ее разрешали, чтобы как-то поднимать ее душевное состояние.  При всем ее мужестве и у нее возникала депрессия.

     Позже, уже после войны в томике сочинений А.Блока я нашел стихотворение, подчеркнутое мамой карандашом на полях. Вот оно: «Не приставайте к ней с вопросами, вам все равно, а ей довольно. Любовью, грязью иль колесами, она раздавлена: все больно…» Я и тогда понимал, как ей было больно жить.

    В нашей жизни происходили перемены. Отец перешел в Бронетанковое Управление, оно располагалось прямо у Храма Василия Блаженного, на Красной площади. Я иногда приезжал к отцу на трамвае, и мы ходили обедать в столовую в Замоскворечье, сразу за мостом. Обед был из трех блюд. Отец меня подкармливал.

    Однажды был такой случай: он дежурил по Управлению. Очень устал, его сморило, и он заснул прямо за столом у телефонов. На работе знали, что у него трое детей, жена в больнице уже два года. Руководил Управлением генерал Рыбалко, известный генерал времен Великой Отечественной войны. Тот пришел неожиданно рано и, проследовав к себе в кабинет, не стал будить отца и отчитывать его. Отец, конечно, извинился перед ним, но наказан не был. Генерал, видимо, понимал, что у его подчиненного был еще и детский фронт.

     Несмотря на то, что шла война, и существовала карточная система, нам на перемене ежедневно приносили большой ящик с баранками. Этого момента ждали: баранки были румяные и вкусные, а есть нам хотелось всегда. И вот по команде: «На шарап! все бросались на ящик, стоящий у учительского стола. Клубок тел, вопли задавленных, счастливцы с баранками в зубах и посредине класса – пустой, ободранный ящик.

     Отец отоваривал карточки в московском Военторге. Там, в столе заказов, сотрудницы, зная о наших семейных трудностях, старались помочь ему в выборе и качестве продуктов. Как-то вместе с ним  даже привезли пакеты  к нам домой, в Лефортово. Среди продуктов в корзиночке из бересты была ароматная творожная масса с изюмом. Невиданное волшебство! Мне показалось, правда, что из этого милосердия рождалось что-то большее.

      Как-то пошли всей семьей в Цирк на Цветном бульваре. Тогда там был очень популярен клоун Карандаш, похожий на Чарли Чаплина. В спектакле участвовали акробаты, наездники и всякие животные. В перерыве Вовке купили пачку печенья. Когда все окончилось, и мы вышли на улицу, вспоминая о смешных номерах, спросили и Вовочку, что ему понравилось больше всего. Он ответил: «Печенье!»

     Письмо отца, отправленное маме в больницу: «Сегодня отнес Вовочку в садик, здоровеньким и веселым, а случилось вот что. Принесли его в субботу домой, а у него часам к 9 вечера температура 38,7 и понос. Всю ночь лил и воскресенье тоже, причем  со слизью. Крепким чаем и сухарями остановил. В понедельник уже поноса не было. А ночью под вторник опять начал и весь день по 8 раз. Достал  сульфидину, дал  через 4 часа по порошку. Все прошло, появился аппетит, и стул стал нормальным. А так все дни с рук не сходил». Рецидив событий, знакомых нам по Петропавловску.

    И еще из письма отца: «Вчера еще раз убедился, какой же Мишка толковый. Как он хорошо знает историю. Он на зубок знает, кто такие декабристы и каковы причины их восстания. Знает о народниках, о решениях 2-го съезда партии. Знает причины поражения революции 1905 г. и  почему после Ленских событий не было революции. Ты понимаешь, он все это таким слогом рассказывал, что его можно было бы допустить проводить занятия. Всего лишь 5 класс! По - видимому, у них  хорошо преподают историю  в школе». 

      Новый год отмечали у друзей, у тех женщин, которые помогали отцу с продуктами. Были там и две девочки: Люба, ей было 14 лет, и Люся, 8 лет. А мама уже который год справляет Новый год в больничной палате. Накануне отец был у нее.

    

МОСКВА, 1945 ГОД

 

 

     В январе в школе был сбор пионерской дружины, Устроили «костер». Подсвеченные красным легкие лоскутки ткани трепетали под ветерком вентилятора. Сбор был посвящен очередной годовщине смерти Ленина. Читали стихи. Потом слушали настоящего фронтового поэта Александра Жарова в форме морского офицера. Он был братом известного киноартиста Михаила Жарова. Вслед за ним выступала Анка-пулеметчица, не артистка, а подлинная пулеметчица. Уже не очень молодая женщина рассказывала нам о Чапаеве, о комиссаре Фурманове. Конечно, это было интересно, ведь фильм о Чапаеве мы уже видели.

     26 января мне исполнилось 12 лет. Сохранилось письмо от мамы, написанное мне по этому поводу. Одно из ее последних писем. Привожу его полностью. «Дорогой мой сынушка, моя радость и гордость! Скоро день твоего рождения. Двенадцать лет назад я впервые поцеловала тебя и на всю жизнь пожелала тебе здоровья и счастья. Десять лет я встречала этот самый радостный день моей жизни вместе с тобой. Вот прошли два года, такие тяжелые, но я крепко надеюсь, что ты тринадцатый год детства проживешь радостно и светло. Знаешь, по древнему закону мальчик в 13 лет становится взрослым, и уже не родители, а он сам отвечает перед Богом и людьми за свои поступки. И вот я твердо верю, что до этого счастливейшего дня для каждой матери с древнейших времен я доживу и проведу его вместе с тобой.

      Мишенька, попроси у папы тетрадь и начни вести дневник, Пиши не каждый день, а когда захочется. Пиши о том, что взволновало тебя, затронуло чем-либо твой ум или сердце, все равно, будет ли это впечатление о прочитанной книге, в целом, или об отдельном ее герое. Записывай свои собственные мысли и переживания в связи с жизнью дома и в школе. Дневник станет твоим  самым лучшим другом и самоучителем. Ведь никому того не скажешь, что самому себе. Писать надо одну правду, ничем ее не прикрашивая. Самому себе нужно честно признаться во всех своих недостатках, нехороших поступках, с тем, чтобы больше их не делать. Пройдет, предположим, месяц, полгода, прочитал дневник и сразу тебе станет видно: исправил ли ты свои ошибки, вырос ли ты, как человек или нет, стал ли хуже или лучше, прожил с пользой, научился чему-либо или просто прожил как слепой.

      Я знаю, что ты любишь Вовочку, но люби его разумно, не разрешай ему делать того,  от чего его потом, в недалеком будущем, надо будет отучать. Вот Саша жалуется, что ты Вовочку учишь драться с ним, зачем это? Не надо его баловать, его нужно приучать к тому, что не все на свете существует только для него одного, пусть учится заботиться не только о себе, но и о других.

      Еще прошу тебя, очень прошу, будь добр к Саше. Я знаю, что с ним не легко жить, но ведь он очень хороший человечек и другого такого золотого сердечка не сыскать. Ну, по-честному, разве не так? У меня за него очень болит душа, ведь по существу он с 7 лет сиротинкой растет. Ведь вот ты прочитаешь мое письмо и почувствуешь меня возле себя, а он еще мал, ему надо живую маму, а Вовочке и того мало, ему надо такую маму, которая бы его приласкала, поиграла с ним.

      Ну, до свидания, мой родной любимый мальчик, поцелуй, только обязательно, папку, Сашеньку и Восеньку и пусть они за меня тебя поцелуют. Будьте все здоровы и счастливы. Крепко обнимаю и целую вас всех моих дорогушек. Ваша мама».

      Шла обычная жизнь. Школа, разогревание каши или картошки на плитке, игра с друзьями во дворе. У меня было уже довольно много марок, были и копии, мы ими менялись. Ездил на Арбат. Там, где теперь ресторан «Прага», в небольшом доме был магазин «Филателист». Пока я разглядывал в витрине новые марки, у меня утащили деньги. И покупать было уже не на что. Эту потерю я переживал сильно, так как копил деньги, экономя на всем. Но я не знал тогда, что потери тоже учат. Осторожности и собранности. И эта учеба становилась дороже самой потери, особенно денег. Деньги – наживное.

      Ребята во дворе постарше курили. На папиросы у них денег не было. И я вызвался принести им пачку «Беломор-канала» из запасов отца. Ему, как и другим военным, полагались папиросы. Мы, с ребятами, залезли на чердак и закурили. Со мной был и Саша. Нужно было научиться затягиваться. Но, как только я затянулся, мне стало нехорошо, закружилась голова и стало тошнить. Сашку – тоже. Оставив папиросы, спустились с чердака и пошли домой болеть. Наверное, это случилось от голода, слабенькие мы оказались. Курить мы после того случая не стали, хотя отцовский «Беломор-канал» я иногда ребятам приносил.

      В это время стали приходить письма от лучшей маминой подруги Марии Сергеевны Алексеевой (по мужу Фельснер) уже из Ленинграда. Вот история ее семьи, она во многом повторяет нашу историю.

    Знакомая моим родителям семья учителей – Алексеевых (мать – Елизавета Михайловна, лет 60-ти, в 20-30 годы соратница Н.К. Крупской в системе детских коммун, ее дочь – Мария Сергеевна, 38 лет, и Мариичка – внучка, 3 класс) жила в доме на Кировском проспекте. В Ленинграде уже в сентябре было введено военное положение, начались бомбежки и обстрелы. Эвакуация оказалась затрудненной: железная дорога на Москву уже была перерезана.  Сгорели бабаевские склады с продовольствием, город оказался перед голодной осенью.

     Но еще формируются и уходят  составы через Волхов на Вологду и дальше, на Урал. Вывозятся дети целыми школами. И в их школе объявлен сбор. Мария Сергеевна с группой учителей организует погрузку в эшелон 200 детей – от 7 лет и старше, большинство их без родителей, ушедших на фронт. Выезд с Финляндского состава в теплушках. Бомбежки в пути. В вагонах буржуйки. Едут медленно. На станциях по  распоряжению местных органов Советской власти им выдаются продукты, главным образом, картофель и хлеб. В вагонах, на нарах – неунывающие дети. Они еще не все понимают, только все время есть хотят.

    Станция назначения – г. Молотов (Пермь). Размещение в школах, организация учебного процесса. Учителя поселены в учительских, в подсобках. С одеждой плохо, так как взяли только  необходимое. Жизнь – на карточки. Связи с Ленинградом нет. Новых эшелонов уже нет, это означает, что блокадное кольцо сомкнулось. Но люди сплотились, многое делается сообща, как в единой семье, никому не дают ослабеть, берегут детей, они – самое главное. Вся страна тогда, зимой с 1941 г. на 1942 г. жила, сжав зубы, физически ощущая бомбежки  и голод Ленинграда. Вывезенные дети – различных национальностей, но никто не делал никаких различий. Это было бы дикостью. Джамбул, казахский поэт, писал тогда: «Ленинградцы – дети мои!» Об этой истории мама знала.

     Весной 1945 г. возвратились в Ленинград, вновь в теплушках, но уже на Московский вокзал. В течение нескольких дней раздавали детей – родителям или родственникам, оставшимся в живых. Возвращены целыми и невредимыми все 200 детей (ни одного не потеряли за эти годы). Только после этого вспомнили о себе, оказалось, что приехали в легкой обуви, а было еще холодно. Выяснилось, что их квартиру разбомбило еще в 1942 г. Остались жить в школе, стали учительствовать. Через полгода выделили им комнату в коммуналке. Мариичка пошла в 7 класс. Не роптали, терпели, были рады, что выжили. Я, конечно, об этой одиссее узнал от мамы. Их поколение выдержало экзамен чрезвычайной трудности.

     Приближался конец войны. Пруссия, Берлинская операция. Еще гибли тысячи командиров и красноармейцев. Но все жили ожиданием Победы. И это произошло 8-9 мая 1945 г. Что творилось на улицах Москвы!

    Утром 9 мая я был на Красной площади, в вестибюле здания Бронетанкового Управления, где работал мой отец. Я уже знал о Победе. Но знали не все.  По ступенькам лестницы в вестибюль, а затем на тротуар сбежал молодой капитан, весь в ремнях и орденах.  Оглянулся, схватил в охапку случайно проходившую мимо девушку в крепдешиновом платьице, целует ее, несмотря на ее отчаянное сопротивление, и кричит «Победа! Победа!». Видимо, только узнал об этом.

     А вечером мы с отцом поехали на салют, но пробиться смогли только до середины Москворецкого моста, спускавшегося к Кремлю. Народ стоял плотно. Я сидел у отца на закорках и хорошо видел, как лучи прожекторов скользят по людскому морю, по кремлевским башням, по мавзолею, как бухают пушки и в небе рассыпаются разноцветные огни, Люди пели, смеялись, плакали, искали друг друга. Это было сумасшествие радости. Не было, наверное, ни одного человека, который бы не был счастлив.

     Побывали мы с отцом и у мамы. В палате она и все ее соседи были рады, что дожили до победы.

     Отец достал для меня путевку в детский военный санаторий в Крым, в г. Евпаторию. Так как я учился на хорошо и отлично, меня отпустили и без экзаменов перевели в шестой класс. Выезд был назначен на 15 мая. Нас было человек тридцать (и девочек, и мальчиков), и ехали мы в плацкартном вагоне. Конечно, нам было весело и интересно, ведь мы должны были проехать всю Россию и Украину, и еще потому, что каждому из нас было по 12 лет. Помню об этом путешествии мало. Но вот как мы увидели море, когда подъехали  к городку под названием Саки, помню очень хорошо. Мы все сгрудились на той стороне вагона, которая была обращена к морю, так, что вагон мог перевернуться. Море было синее и веселое. Поезд шел медленно. На насыпи стояли какие-то люди. От радости (и глупости) мы стали бросать им из окон вагона то, что еще не съели. Я выбросил целую банку сгущенного молока. Этот приступ щедрости охватил всех. Нам казалось, что мы едем в такую волшебную страну, где нас, конечно, накормят. Показалась Евпатория. Было видно много разрушенных зданий. От вокзала до санатория нас провели строем, а потом долго не кормили. Вот тут-то мы пожалели о своей глупой щедрости. Создав отряды и расселив по комнатам, нас, наконец, повели  в столовую.

     Море было близко от санатория, но вода в нем была холодной (май), и купаться нам не разрешали, можно было только немного побегать по воде и собирать ракушки. Зато, идя по улице к морю, мы шли строем и пели такие песни как «Варяг», «Артиллеристы, Сталин дал приказ». И все жители города и отдыхающие смотрели на нас и гордились нами.

     Вернувшись в Москву, я съездил к маме и подробно рассказал ей о своем путешествии. Санька в это время, успешно закончив второй класс, слег в больницу у Белорусского вокзала с плевритом. Это, говорил папа, как-то связано было с туберкулезной инфекцией. В июле, к счастью, он выписался здоровым.

    В конце июня знакомая отца отвезла меня и свою дочку Люсю к их дедушке Феде в поселок под Люберцами. Я знал этого дедушку, он был портной и сшил мне из старой шинели отца год назад пальто, грубоватое, но теплое. Вот мы у него и поселились. Ходили на огород пропалывать морковку. Рядом протекала река Пахра, приток Оки.

     Однажды подчиненные  отца по военной приемке забрали меня с собой на рыбалку и охоту. Речка была не широкая, но глубокая и быстрая. Плыли на лодке, на веслах. Ловили рыбу «парашютом», жарили с яичницей. Ночью долго слушали, как поют соловьи.  Когда вернулись к нашему поселку, увидели на берегу в кустах большую черную птицу. Темнело, и поэтому птицу разглядеть было трудно. Охота у моих взрослых спутников (на вальдшнепов) не удалась: птички были быстрее их оружия. И они предложили мне попробовать охотничьего счастья. Зарядили ружье, как оказалось, очень тяжелое, показали, как надо прицеливаться и нажимать курок, и я выстрелил. Приклад ударил мне в плечо, но птицу я подстрелил. С 10 метров. Она упала с куста, подергалась и затихла. Это был мой первый выстрел в жизни и первый трофей. До этого я  видел только, как в деревне курам отрубали головы, и они уже без головы пытались летать.

     Птицу осмотрели, сказали, что это грач. Я попрощался с моими знакомыми и отнес дичь дедушке Феде. Люся с удивлением и, как мне показалось, с уважением посмотрела на меня и на птицу. Я думаю, это событие произвело неизгладимое впечатление на девочку. Дед ощипал грача, Оказалось, что перьев  было много, а мяса мало. А на следующий день он сварил нам супчик из этой птицы с картошкой и морковкой. Супчик оказался похожим на куриный, но чуть горьковатый. Люся была маленькой спокойной сероглазой девочкой, ребят здесь не было, и нам нравилось быть вместе.

     В июле, возвращаясь с фронта, из Румынии, к нам заехал дядя Саша, брат отца. В 1942 году его спасло то, что он, уже страдавший от голода, поступил в блокадном Ленинграде санитаром в медсанбат. Потом он прошел разные фронты, вплоть до Румынии. Стал ефрейтором, был награжден двумя медалями. Он ничего не знал о своей семье, отправленной из Ленинграда на Алтай. К нам он приехал с рюкзаком, со скаткой из шинели и с полупустым чемоданом, На нем были гимнастерка, ремень и пилотка.

      Он расцеловал нас, уколов рыжей щетиной щек, такой же, как у папки. Узнав, что мама лежит в больнице уже три года с туберкулезом, тут же поехал к ней повидаться. А вечером они посидели за столом с папкой, выпили водочки. Вещей у дяди Саши было мало. Но он подарил нам с Сашей красивые блокноты. Рассказывал, что, пока ехали с фронта, менялись с демобилизованными солдатами различными предметами, в том числе часами, по принципу «махнем, не глядя». Несмотря на все, что он пережил, был он легким и веселым человеком, единственным из Кирилловых, кто побывал на фронте. На следующий день он уехал в Ленинград, в родной дом на Ржевке.

      К нам во двор возвращались и другие демобилизованные. Но не все. Приходило горе. Вернулись и те, кто воевал в партизанских отрядах. Командир Линьков был сильно ранен, но выжил и вернулся домой.

    Москва оживала после войны. 6 и 9 августа  сообщили об испытании американцами атомной бомбы над Хиросимой и Нагасаки. Уничтожили больше четверти миллионов мирных жителей. Это была попытка запугать СССР. Но в сущности это был уже американский фашизм. По-настоящему поняли мы это гораздо позже.

   Осенью 1945 года отец стал хлопотать в Главном военно-морском штабе, чтобы меня приняли в Нахимовское училище. Ему было бы легче со всеми нами. Они так решили вместе с мамой. Да и мне приятно было представлять себя моряком, в тельняшке. Дело подвигалось. Меня даже показывали адмиралу Исакову, Штаб размещался рядом с метро «Красные ворота». Адмирал дал «добро». В этом году Нахимовское училище открывалось в Риге. В школе знали, что я поступаю в училище.

      В октябре я сел в поезд на рижском вокзале вместе с группой мальчишек моего возраста. Помню, на перроне одного из ребят провожал высокий могучий негр (папа) и белокурая, по-видимому, русская, женщина (мама). Фамилия его было Петерсон. Он был тем мальчиком – негритенком,    который играл в фильме «Цирк».

     По дороге в Ригу, я видел разрушения в городах Дмитров, Ржев, Великие Луки и других. На путях работали пленные немцы, изможденные, в грязных шинелях и в кирзовых сапогах. Во время остановок они просили милостыню. Это все, что осталось от «победителей». Сбылись слова отца, писавшего нам в деревню, что Гитлеру свернут шею.

    Рига встретила нас сумерками, низким небом, мелким моросящим дождиком. Помню небольшую мощеную площадь перед вокзалом, у тротуаров  пролетки, на козлах кучера. В училище нас вели строем. Над головами нависали тяжелые, темные здания. Камень стен, камень улиц, дождь, приглушавший звуки, подавляли. Ветер кружил осеннюю листву, загоняя ее в  лужи и водостоки.

   Я не прошел по конкурсу, как мне сказали, из-за маленького роста. Возвращаться было обидно. До сих пор помню, как стыдно было мне войти в свой класс не в заветной тельняшке. Но в классе возвращения моего не заметили, а дома, увидев меня, отчего-то ужасно обрадовались. И мама – тоже.

     Маму больше не отпускали домой и не направляли на санаторное лечение. Она теперь постоянно находилась в Областной туберкулезной больнице на ул. Новая Божедомка.

      После возвращения из Риги, на ноябрьские праздники, мы с отцом побывали  в Ленинграде. Тогда город еще стоял в руинах. Осенняя холодная Нева поражала своей мощью.

     Побывали мы и у довоенных друзей отца на Лесном проспекте. Деревянный двухэтажный дом сохранился, не сгорел. Живы остались и жители дома. Но бомба тогда все-таки в дом попала, хотя и не взорвалась. По их рассказу, прямо в возникшую брешь в потолке со второго этажа на первый упала ванночка с закутанным в одеяло новорожденным, упала и перевернулась. Это защитило малыша от  бревен обрушившегося  потолка. Малыш стал пищать и его, целехонького, извлекли из груды обломков.

    Повидали мы тогда и Марию Сергеевну Алексееву, бабушку Ольги в поселке Ольгино, дядю Сашу Кириллова на Ржевке, семью Новожениных. Олина бабушка дала мне почитать толстую книгу в кожаном переплете. Она называлась «Библия». Пока они с отцом разговаривали, я эту книгу читал, впервые в жизни. До этого я мало что знал об Иисусе Христе.

     Повидались с Татьяной Григорьевной Новожениной, старшей хирургической сестрой Куйбышевской больницы на Литейном проспекте, всю войну и блокаду проработавшей  в этом качестве.  Она была удостоена ордена Ленина за свой героический труд.

     Эта поездка оставила сильное впечатление, расширив мои представления о стране, ее истории и о наших родных.

     Мама, прикованная к постели, ревновала отца. Мне так казалось. Наверное, у него была другая женщина. Но нас он никогда не забывал, да и как бы мы могли прожить без него. Мы у него всегда были на первом месте. Он ходил к маме, скучал по ней, приносил ей продукты, но чувствовал себя  виноватым. Три года он прожил один, без нее, сохраняя нас. Он любил ее, но, как человек, был слабее ее. Ему был 41 год.

     Новый, 1946, год мы вновь встречали у знакомых отца. Там были все мы трое мальчиков и девочки той женщины, которая последние годы помогала отцу с продуктами. Люба и уже знакомая мне Люся. Люди были хорошие, дружные и гостеприимные. Была елка. Взрослые,  выпив, пели песни. Отец играл на гитаре и пел романсы. Он хорошо, душевно, пел. Легли спать, уложив нас, всех пятерых вместе на полу. Война кончилась. Всем хотелось счастья.

 

МОСКВА, 1946 ГОД

 

        В каникулы мы с Сашей  несколько раз ездили к маме. Один раз, выйдя из трамвая на ул. Новая Божедомка и перемахнув через ограду больницы, мы через какое-то время обнаружили, что забыли в трамвае сумочку с теплой кофтой для мамы, которую посылал ей отец. Но вернуть потерянное было уже нельзя, трамвай ушел. Но мама не сердилась на нас, мы же сделали это не нарочно.

       Свой тринадцатый день рождения я не очень помню. Но мама помнила, она ведь очень хотела дожить до этого дня. Наши встречи становились все более грустными. Я научился скрывать от нее то, что могло бы ее огорчить (про Сашин плеврит, например, про встречу Нового года с хорошими, но чужими людьми). Раньше у нас не было секретов друг от друга. Наверное, она понимала это. Дневник, который она мне советовала вести, я так и не завел. Но я все-все помнил. С Санькой мы в основном были дружны. У нас темперамент был разный: он был шустрик, а я мямлик. Из-за этого иногда ссорились. Бывало, что он не слушался меня. Он жил порывом и даже за себя иногда не мог ответить, а я отвечал за всех. Мама звала меня «старичок» за серьезность и ответственность не по годам. Жизнь заставляла. Вовочка вырос, скоро ему уже должно было исполниться 4 годика. Он сам одевался, сам ел, рисовал. Рисунки мы относили маме. Жалко только, что он жил в детском садике недельного пребывания,  и мы видели его редко.

      Учились и я, и Санька неплохо. Приближалась весна. От отца я узнал, что погиб отец Люси, той девочки, с которой я  жил у дедушки Феди под Люберцами. Попал под машину.

    Где-то в мае у нас с отцом был серьезный разговор. Мы сели на дальнюю скамью в зале станции метро «Измайловский парк», там, где стоят скульптуры Ивана Сусанина и Зои Космодемьянской. Станция была большая и малолюдная. Отец сказал мне, что нуждается в моем совете и поддержке. Он сказал, что мама, к сожалению, скоро умрет, что он не знает, как сложится жизнь нашей семьи без нее, что у него есть женщина, очень хороший человек, которая хочет ему помочь поднять нас. Это не просто – нас же трое, не всякий человек может пойти на это. Я не сразу понял, о ком он говорил, но он сказал, что и маму все это очень беспокоит. Он просил меня, как уже взрослого мальчика, подумать обо всем и помочь ему. Кроме меня, ему не с кем было посоветоваться. Я плакал и, пока мама была жива, не хотел никаких перемен. Но он просил меня. Мы  расстались с растревоженными  сердцами, и не договорившись. Ну, как я мог об этом рассказать маме?

      Отец вскоре отправил часть вещей на квартиру его новых знакомых и переехал сам, взяв с собой Сашу.  А я, в знак протеста, жил один в нашей квартире в Лефортово, «держал оборону», защищал маму и на новую квартиру не переезжал. Отец навещал меня.

      Жизнь продолжалась.  Закончилась учеба: я перешел в 7 класс, Саша – в третий. В начале июля отец сказал, что лето мы поживем в деревне, в Калужской области, у его старого товарища. Там будет речка, лес, где много земляники. Это поможет нам со здоровьем. С нами будет Люба, и Люся, и их тетя Валюша. Всех их я уже знал. Отказываться от этого я не мог.

    Я посетил маму, рассказал ей об этих планах на лето. Мне  показалось, что она знает обо всем и одобряет такое решение. Прощаясь, она по обыкновению поцеловала меня в затылочек, прижалась ко мне на минутку, и я пошел к двери. У двери оглянулся на нее: она улыбалась и махала мне рукой.

    Уходя от мамы и зная, что она теперь уже точно умрет, рыдая в больничном сквере, у памятника Достоевскому, я поклялся: сколько буду жить, столько буду уничтожать фашизм, убивший ее.

    В деревне нам, детям, было очень хорошо. Мы купались в речке, которая была рядом, в конце огорода, мы ловили в ней раков, мы катались на колхозной лошади верхом, учились ездить на чьем-то велосипеде, собирали землянику целыми корзинами.

     Был случай, всю ночь прятались в амбаре от грозы и слепящих молний. Люся нашла меня и от страха прижалась ко мне. Кто я ей был? Братишка. А она мне  - сестренка.

     Наши душевные раны потихоньку затягивались.

     Однажды в деревню на мое имя пришла почтовая открытка от мамы. Значит, она знала наш адрес! Наверное, от отца? В нем она писала, что «и нам, мальчикам, и Любочке, и Люсеньке желает хорошо отдохнуть, так как нас всех ждет трудная осень и зима». Письмо было написано чернильным карандашом, четким, таким знакомым, почерком. Это было последнее письмо мамы.

     В ночь на 21 августа мне приснился сон, в котором отец сообщил мне, что мама умерла, но сказал, что я должен быть мужественным, не плакать, быть таким, как Витя Чибисов, у которого на фронте погиб отец и которого все во дворе уважали. Я встал утром подавленным, не хотел есть. Рассказал про этот сон Любе и разрыдался. Конечно, я понимал, что это должно было случиться – ведь мама болела уже 4 года. Люба меня успокаивала. Целый день мы ждали почтальона. Но она прошла мимо нас, и известий не было. И еще дня три прошло. Люба уехала в Москву, и я остался старшим. Со мной оставались Санька, Люся и Вовочка.

      Я уже стал успокаиваться, как вдруг к нам в дом прибежал деревенский мальчик - Юрка Горохов и громко сказал: «Мишка! Твоя мамка умерла!» Оказывается, в деревню из Москвы вернулась его мать, которая видела в Москве нашего отца и от него все и узнала.

     Мы с Сашкой побежали к Гороховым и кинулись к этой женщине. Плакали у нее на коленях, а она нас успокаивала. Мама умерла в ночь на 21 августа. Ей было всего 39 лет.

     28 августа мы вернулись в Москву. Привезла нас Люсина мама. Ее звали Наталия Васильевна. Я уже понимал, что нас ждут перемены, и у меня было тяжело на душе. Но она просто обняла меня, ничего не говоря. Так мы с ней и ехали, обнявшись. И одиночество мое стало уменьшаться. Саша тоже старался быть вместе с нами. Всем нам эти годы нехватало женской, материнской ласки. Она это поняла. Позже кто-то  из родных говорил мне, что Наталия Васильевна еще при жизни нашей мамы виделась с ней в больнице и обещала помочь нашему отцу вырастить нас. Может быть, теперь уже не узнаешь. Если это так, то свое обещание она выполнила.

     Вернувшись, вскоре переехали из Лефортово на Смоленский бульвар, где должна была жить наша новая семья. В эти дни отцу было присвоено воинское звание «инженер-полковник».

     Новый двор, новая школа, новые взаимоотношения. Хотя мы все лето провели вместе в деревне, жить в семье поначалу оказалось не просто. Трое мальчиков и две девочки – колхоз имени Михаила Ивановича Кириллова! Он сам так говорил. Люся первые дни всех своих кукол прятала под столом, благо он был с перекладинами внизу, и на них можно было сидеть. И сама пряталась там. Это была крепость ее детства, окруженная мальчишками, от которых всего можно было ждать. А предстояло прожить всю жизнь.

     В начале сентября я с Натальей Васильевной посетил могилу мамы на Ваганьковском кладбище. Земляной холмик, от которого не хотелось уходить. Я узнал, что хоронили маму отец, Наталия Васильевна, тетя Валюша и Люба.  Там же мы посетили могилу Люсиного отца, Сергея Александровича, расположенную ближе к церкви. Я узнал от нее, что он очень любил Люсю. Зашли мы и в  церковь.

     Наталии Васильевне только что исполнилось 37 лет. Она стала той женщиной, которую отец вскоре взял в жены. Эта простая женщина, ставшая со временем для нас троих оставшихся мальчишек новой матерью, так ласково и нежно приняла наше раннее хрупкое мальчишеское горе, что с этого момента и усыновила.

     Впереди нас ждала долгая жизнь.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ

 

    Мы – мальчики войны – выросли, выучились, обзавелись семьями. Володе сейчас уже 68, Саше – 74, а мне все 76. Мы пережили отца, умершего в 1976 году и нашу вторую маму – Наталию Васильевну Кириллову, умершую в 1989 году. В 1964 г. умер дядя Гриша, в 1971 г.- Мария Сергеевна Алексеева.  В 1975 г. умер дядя Саша – фронтовик, а в 1994 г. сестра Оля. Число «зеленых холмиков» выросло за эти годы.

     Как и у всех были трудности. Но жизнь продолжалась. Я – военный врач, профессор. Саша – инженер – оптик. Володя – воспитатель детского дома. Как говорила наша мама: «Три танкиста, три веселых друга, экипаж машины боевой».

    Сейчас у меня двое детей и трое внуков. У Александра Михайловича – двое детей,  четверо внуков и уже один правнук. А у Владимира Михайловича, того, который не захотел умирать в эвакуации, семеро детей и 8 внуков! Страдания  военного детства были вознаграждены. Это - диалектика жизни.

     Моей женой вот уже 55 лет остается Людмила Сергеевна Кириллова (Гришкова), та самая Люся, которую я когда-то, как это принято с давних пор, сначала накормил принесенной  с охоты  дичью, а потом, когда она подросла, взял в жены. И это тоже - диалектика жизни. Жива и Люба, Любовь Михайловна, в детстве ее удочерил мой отец.

       Мы все трое братьев, как и наш отец - коммунисты. Иначе, особенно сейчас, нельзя. Фашизм, который наш народ победил в годы нашего детства,  изменил свое обличье, но не сущность. Мы это хорошо знаем.

      Эти воспоминания, конечно, имеют значение для семьи Кирилловых, особенно для ее молодого, нынешнего поколения. Но они имеют и объективную ценность, так как несут в себе историческую память о том страшном времени, которое представляла собой война, причем память детскую, особенно правдивую. Дети не врут. Объективное значение приведенных откровений, конечно, более важно.

 

 

М.М.Кириллов

     Февраль 2009 г., г. Саратов.

                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                        

    

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Михаил Михайлович

Кириллов

 

 

Редактор

Кириллова Л.С.

Корректор

Миронова А.А.

 

 

 

 

 

 

 

 

МАЛЬЧИКИ ВОЙНЫ

 

(ВОСПОМИНАНИЯ)

 

 

 

 

      

    

Художественно-публицистическое издание

 

 

 

 

Подписано к печати           2009 г.

 

 

Формат 60х84  1/16  Гарнитура Times New Roman.

Бумага офсетная. Печать офсетная. Усл. печ. л.

Тираж 500 экз. Заказ 

 

Отпечатано в ООО «Фиеста – 2000»

410033, Саратов, ул. Панфилова, корп. 3 А

Тел. 47-96-08

     

 

 

 

Подписи к фотографиям

 

5 страница

 

Мама. Кириллова Мария Аркадьевна.

1930 г. г. Ленинград

 

 

 

5 страница

 

Мама и сыновья (Саша, Миша и Вовочка, еще в животике).

 1941 г. г. Москва

 

 

43 стр.

 

Отец. Кириллов Михаил Иванович.

Инженер-подполковник.

1943 г., г. Петропавловск - Казахстанский

 

 

43 стр.

 

Кирилловы  (справа налево) Михаил Михайлович,

Владимир Михайлович и Александр Михайлович

1971 г., г. Москва

 

 

Литература и искусство