На главную страницу движения "В защиту детства"
Литература и искусство

 

Журнал «Простор» (Казахстан). 2004. № 3.

Светлана Ананьева

История и современность

О творчестве Мориса Симашко

Народному писателю Казахстана Морису Давидовичу Симашко 18 марта этого года исполнилось бы 80 лет.

Книги народного писателя Казахстана, лауреата Президентской премии Мира и Духовного согласия, лауреата премии имени Абая, члена Национального совета по государственной политике при Президенте Республики Казахстан Мориса Симашко выходили в ведущих зарубежных издательствах «Фольк унд Вельт», «Сирена», «Миллитарферлаг», «Пив», «Читальник», «Европа», «Народна култура», «Галлимар», «Алиф» и др. За перевод его романа «Маздак» для серии «Библиотека мировых шедевров» писатель Ежи Литвинюк был удостоен Государственной премии Польши. Морис Симашко – один из основателей и первый вице-президент Казахского пен-клуба. Великолепный переводчик на русский язык произведений казахских писателей И.Есенберлина (историческая трилогия «Кочевники»), Г.Мусрепова (вторая часть дилогии «Пробужденный край»), У.Канахина, Т.Алимкулова и других.
О нем и его исторических произведениях писали Р.Киффер, А.Филип, А.Стиль, Л.Дени, Ги Ле Клеш, А.Боске. Его книги переведены на более чем сорок языков: английский, французский, немецкий, арабский, португальский, польский, японский, хинди, урду и т.д. Его приятелями и друзьями были Ю.Трифонов и Ю.Домбровский, И.Шухов и А.Нурпеисов, Ш.Елеукенов, Н.Ровенский, К.Мухамеджанов и А.Белянинов, Г.Бельгер и О.Сулейменов, А.Алимжанов и А.Сулейменов, Л.Гирш и Х.Гусейнов и др.
Начиналось же все в далеком теперь уже 1958 году, когда в журнале «Новый мир» увидела свет повесть «В Черных песках» и выдающиеся советские писатели А.Твардовский и Б.Лавренев отметили талант молодого прозаика, оценили своеобразие, искренность и новизну характеров. Страсть к истории подсказывала выбор тем и сюжетов «Повестей Красных и Черных песков», передающих, по образному определению известного современного поэта и литературного критика Франции А.Боске, «фантасмагорию и великолепие среднеазитских пустынь и связанные с ними полет духа, рассуждения о вечности».
В беседе с А.Филип писатель так трактовал увлеченность темой: «Идея черных песков была подсказана мне самой страной и непосредственной, прямолинейной психологией туркмен. В пустыне человек не имеет права ни заблудиться, ни ошибиться, любая фантазия исключена, загляните в Коран… Когда знаешь народ очень хорошо, то его история кажется вам очевидной».
Теперь уже с полным основанием можно говорить не только об исторической, но и об интеллектуальной прозе М.Симашко, потому что на страницах его произведений самое ценное – это взлеты интеллекта, это мыслители и поэты Востока. Отсюда – любимые его герои летописцы, общественные деятели, ученые, философы, люди искусства. Личности неординарные, несущие своей эпохе и своим народам свет истины, разума, познания.
История с детства увлекала будущего писателя. «История обступила меня со всех сторон», – напишет он в «Четвертом Риме», в своем последнем произведении, работал над которым почти полвека (Ашхабад–Алма-Ата–Москва–Бат-Ям, 1948–2000). В 17 лет будущий прозаик прочитал все исторические книги, которые удалось найти в библиотеках. Так сложилось, что вся сознательная жизнь писателя оказалась связанной с Центральной Азией. Он долгое время жил в центре огромной евразийской равнины. Он облетал этот край вдоль и поперек как летчик-истребитель, работал журналистом, корреспондентом союзных и республиканских газет. Исподволь, ненавязчиво ирано-туранский комплекс, культура и легенды Центральной Азии вошли органично в творчество известного прозаика. Текущая жизнь была призмой, через которую преломлялось время.
Немаловажную роль сыграли знакомство и дружба с известными археологами М.Е.Масоном и С.П.Толстовым, их учениками и последователями, участие в раскопках, общение с людьми – наследниками древних цивилизаций Востока. Раскрывая глубоко и проникновенно правду человеческой жизни, писатель был убежден в том, что именно на этой географически конкретно очерченной территории была сконцентрирована мировая история, складывались отношения между Западом и Востоком. Именно отсюда начинались великие завоевания и великие переселения народов, позже охватившие и Европу, движение истории как некоего отрезка времени…
История и древняя культура Ближнего Востока, России, Казахстана – вот область научных и писательских интересов М.Симашко. Тема Востока, его искусства и науки проходит красной нитью через цикл «Повести Красных и Черных песков», объединяющий «Искушение Фраги», «Хадж Хайяма», «Емшан». Если первая повесть – о жизни и творчестве классика туркменской поэзии Х
VIII века Махтумкули Фраги, мужественного и величественного, готового пожертвовать своей жизнью, то в центре внимания автора в последующей – формирование мировоззрения великого мыслителя и астронома, философа, поэта Омара Хайяма, жившего в эпоху императора Санджама из династии сельджукидов, о котором аль-Кефти отзывался следующим образом: «Он подчинил разум своей воле и совершил хадж, побуждаемый боязнью людей, а не страхом перед богом». Омар Хайям вместе с Фирдоуси и Авиценной, считал М.Симашко, способствовали иранскому возрождению, которое достигло расцвета четыре века спустя после арабского завоевания.
Создавая образ Екатерины Второй в историческом полотне «Семирамида», образ, отличный от исторической традиции
XIX и XX веков, автор на основе детальных и кропотливых исследований дает точный портрет, воссоздает духовный мир героини, лиричный облик ее. В этом романе ставится вопрос о пагубности регламентации искусства, о том, что всякая авторитарная власть внутри себя порождает свою, собственную погибель. А тема «окоема», ограничивающего человеческий разум, так мощно звучащая у М.Симашко в романе «Колокол» и у Ч.Айтматова в романах «И дольше века длится день», «Тавро Кассандры», впервые появляется в повести «Хадж Хайяма». Бабуров, изо дня в день ткавших полотно, сидевших за прилавками, переписывавших законы, «пугали откровения рванувшегося в бесконечность разума».
Фраги, главный герой повести «Искушение Фраги» М.Симашко, был настоящим поэтом, иначе не пели бы уже двести лет его песни. В этом произведении тема «художник и власть» решена мощно и пронзительно лирично, щемяще трогательно. М.Симашко не был лириком ни в один из периодов своего творчества. И тем примечательнее эта повесть: начатая в обычной, неторопливой, скупой манере повествования, для которой всегда характерно пристальное внимание к жестам, портретным описаниям персонажей, повесть превращается в гимн человеческим чувствам, описанным опять-таки скупо, минимально, но настолько поэтично и проникновенно, что испытываешь сожаление по поводу нереализованности лирического дара писателем в полной мере. Бесспорно, он обладал им.
Родной запах емшана словно соединяет незримой нитью повести о султане Бейбарсе и Фраги. Фраги, как и Омар Хайям, размышляет над тайнами мироздания. Он, скорее, философ, ученый мулла: «Что такое мир? Он изменчив, как бегущая вода. Каждый видит его по-разному». Наивная вера Фраги в то, что, услышав его стихи, Сеид-хан сам захочет быть хорошим и добрым, была разбита жестокой действительностью. В праздничный солнечный день в наступившей тишине, такой, что «перестало биться сердце», поэт увидел ехавших посередине улицы, ряд за рядом лошадей. «Осторожно опускались в мягкую дорожную пыль конские копыта. И на каждой лошади, по одному и по двое, сидели мальчики без рук». Противоестественность увиденного постоянно подчеркивается противопоставлением поведения людей и лошадей. Кажется, лошади прониклись детским горем, они оберегают изувеченных йомудских мальчиков. Конские копыта осторожно опускаются в мягкую пыль. С одной стороны, так передана крайняя степень усталости лошадей. С другой же – они словно оберегают детей от тряски, пытаясь хоть как-то облегчить содеянное другими людьми.
И вновь прием противопоставления: «Как всегда, высоко несли свои головы измученные до смерти благородные кони. А дети сидели на них тихо, с сухими, широко открытыми глазами…» Ужас свершенного над ними лишил их возможности плакать, или в дороге они уже выплакали все слезы. «Ночь за ночью в призрачном свете луны (вновь подчеркивается нереальность происходящего. – С.А.) двигались через Черные Пески скорбные молчаливые тени. И сейчас они пришли к людям…»
Что же люди? Они стоят, боясь шелохнуться, боясь нарушить приказ наместника Каджаров. Дети не удивляются ничему и лишь напряженно смотрят вдаль. Лошади проявляют беспокойство, поводят ушами, не понимая происходящего. «Лошади не помнили случая, чтобы после тяжелой дороги в песках их не поили и не кормили в зеленых селениях». Описание происходящего настолько психологически выверено, что сначала под влиянием взглядов лошадей руки людей тянутся к детям. Но тут каждый из стоящих вспоминает про своих детей. И порыв угасает.
Лошади будто все поняли. Они не могут обвинить людей в трусости, они лишь могут увезти детей дальше. «Лошади постояли и медленно (словно давая время одуматься и передумать) тронулись с места. В душной тишине едва слышно захлопали мягкие удары копыт по теплой пыли (вновь противопоставление – теплая пыль и леденящее кровь молчание людей. – С.А.). Падающая лошадь последними отчаянными усилиями пыталась оторвать колени от земли. Она билась на пыльной дороге, и в кротких безумных глазах ее стояли слезы».
Слезы лошади – последняя капля, переполнившая душу поэта. Поэт безмолвно, только взглядом повелевает толпой. Сеид-хан «молчал и только сощурившись смотрел на поэта». Детей разбирают и уводят в разные стороны. И вновь живое, яркое солнце светит над землей. Описание этой сцены занимает лишь две страницы в повести, но по психологической насыщенности повествования, по силе воздействия с ней может сравниться лишь заключительная сцена – забрасывания камнями влюбленных.
Повесть М.Симашко «Искушение Фраги», опубликованная на страницах журнала «Новый мир», была первой повестью о Махтумкули.
Омар Хайям – поэт и математик, астроном и философ, выдающийся деятель персидской науки и культуры, является героем двух произведений М.Симашко «Хадж Хайяма» и «Искупление Дабира». Писатель видит истоки таланта будущего ученого и поэта в детстве: Нишапурская школа Насир ад-Дина Шейх Мухаммеда Мансура, школа в Балхе, самаркандские диспуты, споры бухарских мудрецов… Алгебра Омара Хайяма была не просто точной наукой, а «научным искусством». И рубаи не просто философско-лирические четверостишия, в них заключена «бесконечная математическая прелесть. Такое понятное единство поэзии и математики!..»
Числа слагались в бесчисленные вариации, в «неперечислимые гаммы красок. Они гремели, рвались за барьер жалкой точности. Бескрайнее синее небо, пылающее солнце, теплая земля, черно-красный муравей на желтом стебле выражались таинственной симфонией переменных величин. Живая кровь пульсировала в них…» Цветовая гамма повести «Хадж Хайяма» выдержана в черно-красных тонах: черно-красный живой муравей встречается на ее страницах 5 раз, набухшие красные бутоны – дважды, темные капли, черные капли крови в серой пыли. В слове освобождались мысль, краски, звуки. Но тревога за будущее божественного языка фарси не покидает Омара Хайяма. Слова-камни, «теплые когда-то, быстро умирали, затертые таблицей умножения. Цветистые и значительные слова эти были бесплодны, как бумажные веера в руках болванчиков».
Поэт знал диалектику древних языков: «…Сначала каменели слова, потом фразы, цитаты, книги. Языки умирали. С ними умирали народы». Только в глазах Омара видна дерзость мысли, мысли султана же «беспредельно примитивны, язык мучил уши». «Хайям» означает наркотик, одаривающий человека высшей формой экстаза. Об этом значении слова М.Симашко узнал позже, когда работал над романом «Искупление Дабира». А в повести «Хадж Хайяма» он использовал для объяснения псевдонима ошибочное суждение специалистов: «пошивальщик шатров».
Об общности людей, говорящих на разных языках, размышлял М.Симашко постоянно. Красочность и неожиданность сравнений были присущи рубайям Хайяма. Они лаконичны. В них развиваются традиционные мотивы, широко распространенные в предшествующей поэзии. Именно рубаи, несравненные по форме, заключают в себе глубокие мысли поэтического и философского уровня, обретающие порой воистину пророческое звучание. Сама поэзия Омара Хайяма – яркий всплеск на фоне традиционных тем и мотивов. Будучи приверженцем суфизма, мистического течения в исламе (
VIIIIХ вв.), главное в котором – учение о постепенном приближении через мистическую идею к познанию Бога и последующему слиянию с ним, Омар Хайям расширил тематику своей поэзии. Любовь, вино, радости жизни не чужды поэту, которого современники нарекли Имамом Хорасана, Ученейшим мужем века, Доказательством Истины, Знатоком греческой науки, Царем философов Востока и Запада. И считается, на наш взгляд, правомерным сочетание в архитектонике повести М.Симашко двух цветов – черного и красного. Поэт сам воспринимается как ярчайшее дарование своего времени, яркий талант. Он сам подобен яркой, красной комете или звезде в созвездии звезд, сияющих слабее, на черном фоне, фоне невежества, зависти, тупости.
У М.Симашко слово «тупость» тоже встречается в повести, причем «арифметическая тупость» противопоставлена «молниям Диалектики». Талант поэта разносторонний. Он создал теорию переменных величин в математике, «Трактат по теории музыки». Его «Таблицы Малик-шаха» близки к нашему календарю, задолго до Коперника там рассчитаны движения светил. За один день был написан «Трактат об объяснении трудного в заключениях в книге Евклида». Через семь лет Омар Хайям напишет «Трудные вопросы математики» и «Необходимые предпосылки пространства». В этих работах «отвлеченная алгебра смыкалась с геометрией, утверждая поэзию непрерывного движения. Молнии Диалектики взрывали арифметическую тупость!..»
В завершающей данный цикл повести «Емшан» показан тяжкий жизненный путь султана Бейбарса, правителя Египта, бывшего некогда рабом. Это он остановил гуннов, которые грозили уничтожению египетской цивилизации. Лишь тонкий аромат степной травы напоминал ему о далекой родине, о детстве… В последнем своем произведении «Четвертый Рим» М.Симашко говорит об этом сюжете как о странствующем, но имеющем определенные корни. Кое-что рассказал ему писатель Сергей Марков, а Олжас Сулейменов (которому посвящена эта повесть) сообщил ему о могиле султана Бейбарса в Каире, эпитафия на которой гласила, что он был кипчаком из рода Берш. И еще была казахская пословица, что лучше быть подошвой горы на родине, чем вершиной (султаном) горы на чужбине. Так объясняет замысел произведения сам писатель. Причем научные труды, источники служили лишь подспорьем. Главное было – тот пуд соли, который съел писатель. И горечь полыни на губах, когда он писал повесть о том, «как вывезенный маленьким ребенком из родных степей прославленный владыка Египта бросает свой забрызганный кровью трон и возвращается простым странником к своему народу, чтобы разделить его трагическую судьбу».
Увлечение персидской культурой ярко проявилось в романе «Маздак» (
IV век), в центре которого история зороастрийского мага-революционера. Основные события периода династии Сасанидов разворачиваются в романе от окрестностей Ктесифона до Самарканда и Константинополя. В центре повествования – реальные исторические личности: Маздак, царь Кавад, царский писарь Авраам. Три могущественных государства: Византия, Персия и Туран. В истории искал писатель корни происходящего. Это было тем более затруднительно, так как от Эраншахра – великой державы Сасанидов – остались лишь развалины царского дворца в Ктесифоне, барельеф на скале и серебряные блюда со сценами царской охоты, найденные почему-то в Перми. Книги Эраншахра еще более древних времен сохранились отрывками лишь в поздних арабских рукописях. И ничего больше. «Шах-наме» – только художественный перевод на фарси-дари древней «Хватай-намак» («Книги владык»).
Особенность стиля писателя состоит в том, что зачастую повествование в его исторических произведениях ведется с помощью «людей пера»: Фраги, Омара Хайяма, Авраама, автора «Книги владык». Авраам – идеальный очевидец. Он составил свод легенд Персии и историю Сасанидов, «письменно изложив генеалогию с самого начала происхождения, что позволило Фирдоуси пять веков спустя написать свою знаменитую «Книгу Царей» («Шах-наме»), ставшую источником прекрасной персидской серии легенд и истории». Блестящий, изысканный отклик на исследуемый и переведенный роман дает Л.Дени на страницах французской прессы: «В романе «Маздак», изобилующем людьми и событиями, две путеводные нити: история маленького скромного королевского писаря, с первой до последней страницы являющегося свидетелем Истории, и огромная алая тень пламени, крови и солнца переменчивой формы, сужающаяся порой до лезвия разящего меча, порой танцующая от радости, порой простирающаяся над целой страной или отступающая перед мраком темных дел: в этом красном цвете смешалась целая гамма оттенков: фетиш Огнепоклонников, пурпур, арийская жестокость и первая мечта о коммуне людей».
Но сначала М.Симашко написал «Хронику царя Кавада», затем уже, наращивая эпизоды, – роман «Маздак». Многолик Восток, мозаичен. Культура одной эпохи наслаивается на другую. Маздакизм становится официальной религией, проповедующей немедленное торжество справедливости. И буквально воспламеняет страну. Описание широких евразийских просторов древней Персии, занимавшей территорию современного Ирана, придает роману эпический размах, реальные события которого «переплетаются с мифами и, в конце концов, сами уподобляются сказкам» (Ги Ле Клеш).
В творчестве М.Симашко наиболее ярко воплотилась идея о духовно-интеллектуальной общности лучших представителей казахского и русского народов, независимо от их классовой и национальной принадлежности в русле идей евразийства («Колокол», «Комиссар Джангильдин»). В документальном романе «Комиссар Джангильдин» была предпринята попытка разобраться, как пришел не просто в революцию, а находился на подпольной работе и стал одним из видных ее деятелей простой казах из кипчаков. В Ибрае Алтынсарине автор документального романа «Колокол» видит сторонника европейской формы образования для казахских детей, никогда не забывающего о своем национальном достоинстве. Писатель был уверен в том, что в совмещении этих двух качеств и состоит ныне национальная задача казахов.
В романе «Семирамида» дан точный портрет царицы, отличный от исторических традиций Х
IХ века, воссоздан духовный облик Екатерины с того момента, когда она еще ребенок, маленькая немецкая принцесса – и до углубленного и лиричного образа Екатерины Великой, умеющей быстро выбирать друзей и союзников и остающейся верной идеалам века Просвещения, не изменившей своим кумирам – французским интеллектуалам-энциклопедистам. «Некогда читала она, что общества и народы живут по тем же законам, как звезды и планеты. У каждого своя орбита, и всякая играет свою роль в мироздании, являя общую стройность. Так же и люди имеют свою судьбу. И сколь ни причудлива может быть она, но подвластна некоему высшему порядку. Ее звезда показалась ей как-то в полуденном небе», – пишет М.Симашко.
Роман «Семирамида» многопланов, мозаичен, с четко выведенными сюжетными линиями, пересекающимися в ткани повествования. Властная, умная правительница, «Семирамида Севера» (Вольтер) целью своей политики провозгласила единение российских земель. Европейски образованная, ведущая переписку со многими известными личностями Европы, Екатерина пытается не только восстановить историю государства Российского («По всему выходило, что некий общий народ с условным именем варягоруссы обживал эти края в содружестве с финскими народами, и тут же находились родственные им славяноруссы. Когда пришел Рюрик с братьями, то не были среди славян вовсе чужими. В те времена ни для чего не имелось границы: ни для какого государства, народа и языка. Все еще только собиралось в единый народ, и самые разнородные части составляли его, добавляясь из века в век»), но и объединить народ («Такое понимание необходимо сейчас для империи, когда на новом, высшем размахе повторяется здесь собирание в единую человеческую общность. От калмыков и до обдоров это делается. Таково обыкновенно и происходит история…»).
О судьбе народов, языков, религий размышляет М.Симашко устами Авраама и в романе «Маздак»: «Языки, как и книги, пахнут по-разному. Один – травой, другие – теплым молоком или морем. И цвет у каждого свой: синий, красный, золотой. Даже привкус от слов различный остается во рту. Спокойные и неспокойные бывают они…» И еще одно прямое подтверждение евразийских взглядов писателя. Авраам с Шерйезданом скачут по степи, располагаясь на отдых в любом кайсацком шатре: «Наверно, это вечное движение сближало людей, делало их невосприимчивыми ко всяким границам. Сколько ни ехали они, везде говорили на одном языке. В нем было много арийских корней и построений, употреблялись гуннские сочетания, а весь он был проникнут единым словесным влиянием беспрерывно накатывающихся откуда-то с Северо-Востока народов».
Одним из первых русский писатель Казахстана затронул тему духовного манкуртизма, написал правду о войне в сочетании с реалиями штрафной роты (повесть «Гу-га»). Трагический ХХ век проходит перед читателем в автобиографическом цикле «Литературные сюжеты»: детство на Украине; голодный, страшный Тридцать Третий Год (именно так – прописными буквами пишет его М.Симашко); Тридцать Седьмой Год – арест отца; Сорок Седьмой Год… засуха и т. д. Авторская речь предельно лаконична: «Не было блокады и оккупации…» А люди продолжали гибнуть. Картины детства и дальнейшие события показаны писателем как часть лично им прожитой и пережитой истории.
Один из литературных сюжетов – «Писание по Бондарю» – это, в первую очередь, повествование о своем детстве, вкрапления картин жизни семьи на Украине, в Одессе. Поскольку сын в семье студента Одесского института народного образования родился в День Парижской коммуны, его имя и не могло быть другим: Марсель или Морис. Затем Ладыжин, где отец после окончания института заведовал семилетней школой. Мать учила детей арифметике и немецкому языку. Морис знал два языка: украинский и русский.
Голодный, страшный Тридцать Третий Год. Осенью в Одессе появились первые голодающие. Повествование М.Симашко отстраненно, он описывает картины жуткой трагедии как бы со стороны, глазами постороннего наблюдателя. Хотя это картины, всплывающие в его детской памяти, необыкновенно цепкой и впечатлительной: «Они неслышно садились семьями вокруг теплых асфальтовых котлов позади их законных хозяев – беспризорников – и молча смотрели в огонь. Глаза у них были одинаковые: у стариков, женщин, грудных детей. Никто не плакал. Беспризорники что-то воровали в порту или на Привозе, порой вырывали хлеб из рук зазевавшихся женщин. Эти же сидели неподвижно, обреченно, пока не валились здесь же на новую асфальтовую мостовую. Их место занимали другие. Просить что-нибудь было бессмысленно». В данном конкретном случае авторское начало проступает как авторское описание мира.
С середины зимы, когда каждый день от причалов по обе стороны холодильника уходили по три-четыре иностранных парохода с мороженым мясом, маслом, битой птицей, голодающие шли толпами, «с черными, иссохшими лицами, и детей с ними уже не было». Чудовищный контраст советской действительности.
Следующая веха – Тридцать Седьмой Год. Арест отца.
Тридцать Восьмой Год. Нарком пищевой промышленности Микоян взял на поруки все руководство треста и консервного завода имени Ленина. Отец на свободе. Повествование писателя вновь отстраненно.
Сорок Седьмой Год… Засуха. С Западной Украины на крыше вагонов люди везли картошку, неубранную с полей. «На глухих перегонах их ждали другие люди (Люди ли? Так и хочется уточнить. Но повествование М.Симашко по-прежнему нейтрально). Они привязывали веревкой к дереву железные кошки с зубьями, которыми вылавливают из колодцев утонувшие ведра. В ночной тьме их бросали вдоль крыши несущегося поезда, сдергивая все подряд: мешки с картошкой и спящих людей. Вдоль дорожных насыпей у Жмеринки, Котовска, Балты, станции Раздельная валялись обезображенные, истерзанные трупы мужчин и женщин, так и не доехавших к своим голодным детям». И тут же следует всего одно авторское предложение: «Не было блокады и оккупации…» Авторская речь предельно лаконична. Общая история становится предметом автобиографической памяти. Именно автобиографическая память оживляет картины детства и включает их в литературное произведение.
Мурат Ауэзов в одном из своих выступлений говорил о поразительной способности, редчайшем даре М.Симашко – входить в иные миры. Опыт многих сотен поколений сконцентрирован в его прозе, которой присущ особый ритм и стиль, особая расстановка слов. Интересной тенденцией его прозы является движение к родине, проблема ее поиска. Султан Бейбарс, человек на вершине власти, рвал с нею, ставя превыше всего родину. В пути находится Омар Хайям. Фраги Махтумкули путешествует по стране и т.д. «Дорогу на Святую землю» завершает публицистическая новелла с одноименным названием. О Шелковом пути, своеобразном пути через века и цивилизации, размышляет прозаик. Повествование философско-насыщенное, богатое параллелями, сравнениями разных исторических эпох.
Знание не делится по расовому признаку, не имеет национальности, оно – общечеловечно. Имена ученых, творивших на территории Евразии, «иранские, туранские, арабские, еврейские, индийские, тибетские, китайские и те, о которых не ведаем: белых гуннов-эфталитов, саков, тангутов, кушан». Тут, в непрерывном движении, сохранены были от европейского сумрачного застоя Аристотель, Платон, Гиппократ.
Само месторасположение народов Центральной Азии на середине Великого Шелкового пути, начиная еще с сакских времен, имело неоценимое преимущество, так как они «получали непосредственный импульс от обеих цивилизаций, расположенных по краям великого континента. Было это задолго до Васко де Гамы и Магеллана». М.Симашко размышляет о глобальных подвижках человечества с Востока на Запад и с Запада на Восток, сравнивая их с чередующимися приливными и отливными волнами, происходящими с некоей регулярностью во все времена: «Ксенофонт или Ал. Македонский – в одну сторону, Атилла и Чингисхан – в другую». Может быть, этим и объясняется, что «в этом ареале произошла первая плавка железа, здесь одомашнили лошадь, а древняя сакская повозка о четырех колесах стоит ныне в запасниках Эрмитажа. Не говоря уже о мавзолее Ахмеда Яссави, величественных мазарах Улытау и мангистауских древностях, ординарная казахская юрта по своим инженерным расчетам и способу исполнения – высочайшее достижение цивилизации, не менее значительное, чем для иного климата и образа жизни изба-пятистенка».
В названии публицистической книги «Дорога на Святую землю» ключевым является слово «дорога». Мотив дороги и мотив родины – центральные в его творчестве. Теперь, когда самого писателя нет с нами, его размышления о родине наполняются особым смыслом. Именно Казахстан стал местом приложения его творческой мысли и чувства. Казахстан имеет своего писателя, ибо никто другой не писал так мастерски о восточных культурах и цивилизациях, об истории Центральной Азии, о непреходящих духовных ценностях, о евразийстве как пути в наше завтра. «Как же быть тогда с исторической родиной? Формально в Израиле я не считаюсь евреем, ибо по древней, еще родоплеменной традиции национальная принадлежность там устанавливается по матери. А в Германии не считался бы немцем, поскольку национальность там значится по отцу. Кто же я тогда перед лицом Господа?» И далее отвечает на самим же поставленный вопрос: «Русский писатель».
В произведении «Четвертый Рим» автором предпринимается своеобразная попытка осмысления своего творческого пути и того, что случилось с родиной, малой и большой, в трагическом ХХ столетии. Отрывок из него первым напечатал «Тан-Шолпан» и продолжает публиковать роман журнал «Евразия». Произведение еще не издано полностью. Писатель лишь успел передать его в Казахстан, словно завещание.
Это серьезная и в то же время слегка ироничная проза, созданная рукой Мастера, который остался в памяти тех, кто имел счастье беседовать с ним, слушать его увлекательные речи, непревзойденным рассказчиком, обладающим уникальной памятью, хранящей множество деталей, исторических сведений. Он легко проводил параллели, сравнивая, казалось, несопоставимое и приходя к парадоксальным выводам. Он обладал огромной силой убеждения, выступая в пен-клубе, на конференциях или просто беседуя во время прогулки по улицам Алматы.
Он успел сделать очень многое для увековечивания памяти своего друга и единомышленника литературоведа и критика Николая Ровенского. Он успел выступить с речью на церемонии переименования улицы в его честь. И обещал вернуться из Израиля, потому что работать мечтал только в Алматы. Полны огромного смысла заключительные строки «Четвертого Рима»: «До сих пор я вижу зеленовато-серую ящерицу на сером каракумском песке. И понимаю, как растет саксаул. Певец-бахши поет в моих ушах песню пустыни…» Музыка пустыни всегда звучала в душе Мориса Симашко.

 

 

 

 

Литература и искусство