Публикации на тему защиты Детства


Н. Громова
Лишенные права жить


"Я у порога смерти. Жизнь так подла и ничтожна, в ней столько лжи и презрения к человеку, что я отказываюсь жить, ибо не хочу быть причастной к злу, которое диктуют миру законы". Так начинается последнее письмо Ады Тобольцевич. 28 февраля 2002 года, в день своего рождения, она покончила жизнь самоубийством, выпив, как утверждает экспертиза, 600 грамм соляной кислоты. Она умирала в страшных, нечеловеческих муках, раствор разъедал ее внутренности, проникал в кровь, вызывая последние предсмертные галлюцинации.

Очень рано Ада лишилась отца. Жили они вдвоем с матерью на зарплату уборщицы коммерческой фирмы. Тяготы жизни рано сломили мать. Она стала алкоголичкой, и однажды утром, как ни будила ее обезумевшая от страха дочь, она не проснулась. Так в 14 лет Ада потеряла последнюю опору в жизни. Больше у девочки родственников не было. Она проживала одна в общежитии, где по соседству находится наркоманский притон. Как-то ночью к ней в комнату вломились двое с ножами. Обшарив узкую комнату, но ничего ценного не найдя, они изнасиловали ее и изуродовали лицо. Милиция не стала расследовать дело. В больнице Аду продержали четыре дня и выписали с переломами ребер, с сотрясением мозга и незаросшими швами от глубоких ножевых порезов на лице. В общежитие Ада больше не вернулась. Пошла на вокзал. Каждый день она зачем-то стояла и смотрела на поезда, словно надеясь, что в один прекрасный день явится кто-то и спасет ее, выведет из этого гибельного кошмара. Шли дни, наступила зима. В подвальном помещении, где она поселилась, уже невозможно было оставаться. Замерзшая, в дырявом осеннем пальтишке, которое нашла возле мусорного ящика, в косынке, прикрывающей два глубоких шрама на виске и на лбу, она брела по городу. Иллюминированные стены супермаркетов, огни неоновых реклам словно с презрением смотрели на хрупкую нищенку, принадлежащую к той среде, в которой человеческий организм за год старится на несколько лет, будто бы природа сама хочет поскорее избавится от ненужных ей существ.

Униженная, с разбитой душой, без мыслей и желаний, она шла и робко заглядывалась на витрины магазинов. Вид еды вызвал у нее прилив гнева и жалости. Гнева по отношению к хозяевам жизни и жалость к рабам ее. Возможно, тогда впервые в Адиной душе зажегся огонь протеста. Голодная, она зашла в один из таких магазинов. Не затем, чтобы что-то купить, - денег у нее не было, и за последнее время она привыкла питаться с помойки. Зашла, чтобы насытиться запахом вкусных деликатесов, проламывающих своей тяжестью полки, но не успела постоять там и трех минут. Здоровенный охранник, увидев молоденькую оборванку, грязно выругался на нее и, угрожая дубинкой, прогнал прочь. Ада не выдержала: обессиленная, упав на снег и судорожно рыдая, грызла зубами промерзшую землю, рвала ее, раня руки в кровь.

Отчаянный протест на грани безумия - до чего мучительно испепеляющие сознание чувство бессильной злобы. В такие минуты униженное человеческое существо подобно загнанному в ловушку умирающему зверю. Инстинкт диктует одно: сопротивляться до последнего вздоха. В агонизирующих движениях чувствуется открытие некоей силы, побуждающей вступить в последнюю схватку. Собрав все силы, Ада схватила огромный камень (рядом обустраивали новый кабак) и швырнула в сверкающее стекло супермаркета. Осколки посыпались прозрачным градом. Впервые за полгода она смеялась - хриплым от частых простуд смехом живого мертвеца. Хватая окровавленными пальцами глыбы камней, она швыряла их в витрины, не чувствуя слабости и боли. Витрины разбивались с грохотом, вдали слышались вопли перепуганных продавцов. Так продолжалось, пока чьи-то грубые руки не схватили ее за шиворот и не бросили с силой на землю. Она больно ударилась головой. Ее били дубинкой и ногами до тех пор, пока она не потеряла сознание. Очнулась лежащей на полу в отделении милиции, но была не в силах шевельнутся. Тело ныло жуткой всепоглощающей болью. Ада не понимала слов, не видела лиц "блюстителей правопорядка". Вскоре низкий мужской голос сказал кому-то: "Выкиньте отсюда это уродство. Разве не видите, бомжиха просто нанюхалась клея". Ее выбросили за дверь. Стояла поздняя ночь. В окнах домов горел свет, там счастливые люди праздновали Новый год. Ей казалось - они живут в другом мире, полном веселья и радости, и далеки от той беспощадной реальности, в которой не посчастливилось оказаться ей. Отовсюду слышался звонкий смех, прикосновение бокалов, звук открывающихся бутылок шампанского, застольные песни и едкий запах жареного мяса. О, если бы только люди пустили ее погреться, сказали доброе слово, накормили. Но счастливые не умеют сочувствовать, они далеки от бед так же, как далека парящая в поднебесье птица от грязи болотной.

Проклятая судьбой, Ада шла в никуда. Перед ней открылась бездна глубокая и беспросветная. Казалось нет спасения и надежды снова стать человеком. Она подошла к тому порогу жизни, за которым смерть кажется лучшим спасением.

На пустынной улице не было никого, или, по крайней мере, ей тогда так казалось. В самом конце парка, на скамейке сидел бедно одетый старик. Сначала Ада не обратила на него внимания. Потом, сама не зная зачем, тихонько поздоровалась с ним и добавила: "С Новым годом". Так бывает, когда обиженная душа в моменты отчуждения своего от мира ищет сострадательного утешения. Это - высшая степень отчаяния. Ада села рядом с ним, за долгое время ей хотелось поговорить хоть с кем-то. Живя в подвале, она общалась с крысами. Старик тихонько ответил ей взаимным поздравлением. Потом завязалась беседа. Выяснилось, что он тоже одинок, так как дети бросили его, что ему 89 лет, что он "смертельно болен" и предлагает Аде пожить в его квартире. Ада согласилась. Она была старику как внучка: ухаживала за ним, ходила за лекарствами. Впервые она почувствовала себя нужной кому-то, впервые на ее добрые чувства ответили. Долгими зимними вечерами они беседовали о жизни. Иногда их навещали две старушки-соседки, такие же одинокие. Как они вспоминали позже, Ада с недетской серьезностью рассуждала о жизни.

Но вскоре старик умер. Это потрясло ее. После неожиданного наступившего просветления несчастная снова очутилась одна в бурном океане жизни. На целой огромной планете - одна! Что может быть страшнее. За все это время у Ады не было друзей (школу она бросила, когда мать начала пить), не было родных, способных в трудную минуту протянуть руку спасения. Скоро иссякли запасы еды. Но через четыре дня она перестала думать о еде. Странное смирение приковало ее к месту возле окна. Не отходя от него, Ада о чем-то напряженно думала. Между тем таяли снега, природа готовилась к встрече с весной. А к какой встрече готовилась Ада? Что оставалось делать, когда некуда идти? Снова на вокзал, снова скитаться по подворотням - в этой жуткой трясине гноя и смрада. После всего, что произошло, жить уже не хотелось...

Можно ли осуждать ее за это? Нет! Осуждать ее никто не имеет права. Ада - одна из жертв жестокого зла - капитализма. Это система, перемалывающая, как жернова, всех, кто оказывается на дне. Из крови, костей и мяса человеческого закон выпекает сладкий капиталистический "рай". И кормит им жирных хозяев жизни. Изуверы, скорее бы вы подавились им! Но объективный закон истории дремлет. Какое красивое солнце на закате! В последний раз Ада смотрела на небо в лучах заходящего светила, горизонт озарялся оранжево-алой полосой, словно там вдали кто-то развел невероятных размеров пожар и не может затушить, огонь его всепоглощающ.

Утром соседи зашли в открытую дверь и увидели на полу окоченевшее тело 15-летней девочки. Худая, с землисто-серыми кругами под глазами, в ветхом платьице - она лежала, откинув руки. В широко раскрытых темных глазах запечатлелась нездешняя, величественная грусть. Ее изуродованное лицо было прекрасным. Смерть стерла следы озлобления и ненависти. Теперь лицо казалось умиротворенным. Старушки-соседки, увидев разбитый стеклянный пузырек в луже ядовитой жидкости, исцарапанные ногтями стены и клочок пожелтевшего тетрадного листа с письмом, разрыдались. "Отмучилась бедняжка", - сказали они, "такие нынче времена настали, никому нет дела до человеческой жизни". Они долго стояли в оцепенении, не в силах двинутся с места, а после ушли, у каждого из них хватало своих проблем в тот день, да и во все остальные. Приехавшие люди без суеты и лишних церемоний погрузили тело несчастной в автомобиль и поехали исполнять служебные обязанности.

Ада оставила записку. Когда она писала ее, то хотела, чтобы люди, всю жизнь гнавшие и презирающие ее, задумались, чтобы в их каменных душах проснулось священное чувство - совесть. К сожалению, я не имела возможности видеть письмо. И о том, что там было написано, можно лишь догадываться, сопоставляя рассказы очевидцев и историю ее жизни. В одном можно не сомневаться, - эта гонимая всеми девочка чувствовала глубокое презрение к людям, равнодушно наблюдающим чужое горе.

"Вы не имеете права обвинять нас в частной трагедии", - возможно, попытаются мне возразить. Но в том, что наше бытие так жестоко, виновны все без исключения. Да, виновен общественный строй. Но виновна и подлая обывательская мораль, по которой живут благоразумные члены общества. Люди, знавшие Аду, вы виноваты не только в частной трагедии, вы виноваты в трагедии целой нации в ее медленном разложении. Ваше соглашательство, ваше равнодушие - убийственно. Да, господа парламентарии, нашедшие себе укромные места в парламенте, вы - поборники справедливости на словах - виноваты не меньше. Пусть жжет ваши души совесть всякий раз, когда вам в глаза будут смотреть голодные и нищие, старики и дети, чем-то похожие на ваших родителей и внуков, только находящиеся на самом дне жизни, лишенные всего, что по праву принадлежит человеку от рождения. Это вы в своем большинстве проголосовали за принятие украинской конституции, за принятие узаконенной преступности буржуазии. И не улыбайтесь, по своему обыкновению, доброй зубастой металлокерамической улыбкой, не плетите пустых оправданий! Потому что ваши слова ничего не стоят также, как и конституционные статьи, приведенные в эпиграфе. Именно в них прописаны причины двадцати тысяч самоубийств, ежегодно совершаемых на Украине.

(Communist.ru)


Публикации на тему защиты Детства